ГРАЖДАНИНЪ

сообщество литературных сайтов альманаха "гражданинъ"

Share on vk
Share on telegram
Share on facebook
Share on odnoklassniki

Чужбина не встречает коврижками

Чужбина не встречает коврижками

«не дай вам бог жить в эпоху перемен…»

Конфуций

Пролог

Разрастающийся кризис в российской экономике, все эти нескончаемые религиозные, межнациональные, криминальные, маргинальные и прочие конфликты принудили меня спешно покинуть разлюбезную отчизну. И очутился я, таким образом, за пределами Европы на самом краю американского континента, в богом забытой латинской стране – Чили. Эта страна третьего мира с устойчивым индейским менталитетом, выраженным в необычайном ослином упрямстве её обитателей, нехотя, но приняла меня, дала кров, работу, пищу. И для меня, приблудного сына пропащего отечества, заокеанская чужбина на некоторое время заменила родину. Я на себе испытал все трудности эмиграции, всю тяжесть жалкого существования изгоя. Познал на собственной шкуре тягло изнурительной работы и прочие прелести эмигрантского быта.

Надо сказать, что в двадцатом веке в Латинскую Америку из Европы нахлынули три волны эмиграции: после Первой мировой войны, после Второй мировой войны и после кризиса, поразившего мир социалистического содружества. Чили – страна небольшая, достаточно дикая и её правительство не проводило никакой миграционной политики, то есть, не выделяло специальной квоты для приёма и обустройства эмигрантов. А это значит, что в данной области творилась полная вакханалия: визы, контракты, адвокаты, легализация дипломов для получения права работать по своей специальности – всё это было нашей болью, страхами и орудием нашего шантажа для непорядочных личностей вновь приобретённого отечества. Мы – гринго, люди более низшей ступени чилийского общества, принуждены были выполнять непосильную, малооплачиваемую, неквалифицированную работу. И в большинстве случаев, имея высшее образование, большой практический трудовой опыт, мы должны были оставить всё это, и усваивать новые приемы выживания в чуждом нам обществе, осваивать иные непривычные методы ручного труда. Жестокая эксплуатация порой доводила нас, бесправных, до исступленья, безысходность мерзкого существования вынуждала некоторых преступать последнюю грань и тогда более слабые волей заканчивали с жизнью счёты. Как говаривал поэт И. Бродский, «наша мутация», то есть, выходцы из постсоветского пространства, столкнулась ещё и с такой деликатной проблемой, как антикоммунизм. Ведь здесь бытовало устойчивое мнение, будто все выходцы из почившего ныне Советского государства являются ярыми приверженцами коммунистических идей. А в латинских странах и в частности в Чили осело много бывших врагов СССР, как из Белой гвардии времён Гражданской войны, так и германских фашистов, русских полицаев, власовцев и всяких националистов, а также, сочувствующих оным. Они не скрывали своей ненависти к нам и всячески старались навредить при случае. Имея высокое положение в обществе, они никогда не приравнивали нас с собой, так же, впрочем, как и местных индейцев. Они жили в богатых районах, имели фешенебельные особняки, полный штат прислуги, шикарные автомобили, бизнес, приносящий устойчивые доходы… А мы ничего не имели, кроме страстного желания выжить в неимоверных условиях непривычного нам капиталистического общества, к тому же, далеко отставшего в своём культурном развитии от Европы.

И ещё надо сказать, что в Чили русские эмигранты третьей волны попадали тремя путями: первое – по межгосударственным культурным, экономическим либо дипломатическим контактам; второе – по праву родственных отношений и третье – … Как я уже сказал выше, Чили не проводило своей миграционной политики. А вот соседняя Аргентина имела тесные дипломатические контакты с Украиной, для граждан которой была выделена даже определённая квота приёма эмигрантов. Благодаря такой возможности вместе с украинцами сюда просачивались и россияне. И те из них, кто не смог устроиться в Аргентине, в поисках лучшей доли иногда перебирались в соседнее Чили.

Я же проник в Чили четвёртым путем, тем самым способом, как попадали сюда испанские конкистадоры-авантюристы: с помощью провидения. В поисках лучшей жизни, без знания языка, не имея здесь никаких знакомых, располагая всего триста пятьюдесятью американскими долларами, прилетел я авиарейсом из Москвы в Сантьяго с промежуточной посадкой во Франкфурте. На руках у меня была виза туриста сроком на девяносто дней, по которой я не имел права работать в Чили. Несмотря ни на что, внутри жило страстное желание покорить эту незнакомую и загадочную страну. На начальном этапе я не знал ещё, что в Латинской Америке самой большой мечтой эмигрантов было пристроиться в какой-нибудь развитой европейской стране. Ходили слухи, будто в Европе реально существует земной эмигрантский рай. Все ужасно завидовали тем счастливчикам, кому удавалось добыть шенгенскую визу и попасть в одну из стран Евросоюза. Но и там чужбина отнюдь не встречала пришельцев коврижками. И эту истину довелось мне постичь собственным опытом… В стихотворении «Время утраченных идеалов» точно изложены мысли мои того периода жизни:

 

Я оставил Отечество,

меня вскормившее:

как много разной нечисти,

его осрамившей,

терзает памяти

замусоленные страницы…

И пролегла скатертью

дорога за границу.

А сзади полымя

опаляет спину,

и мерещится Колыма,

и что я там сгину…

Эк, угораздило

не в той стране родиться.

Запятнался дактило-

скопией, хоть впору садиться.

А пожить-то хочется

по-людски да на воле.

Сколь можно корчиться,

распаляясь в крамоле?

С пожелтевших фото –

знакомые лица,

будто спросить хотят что-то,

но боятся обломиться.

Помолчите. Не надо!

Я всё прекрасно понимаю.

Из вас делают стадо –

потому и души ломают,

без которых вы зомби,-

подвластны чужой воле.

Глаза полны скорби

от непомерной боли.

Эти глаза так преследуют

в ночных кошмарах…

Что после нас унаследуют

родившиеся средь пожаров?

Эх, время! Скорбное время! –

впору бы хоть сейчас удавиться.

…Поэтому и солидарен с теми,

кто смысл нашёл в загранице.

 

Глава 1

Наконец-то закончилась предполётная лихорадка, шереметьевский аэропорт остался внизу, а гигантский «Боинг» мощно набирал высоту. Бушевавшие во мне страсти постепенно улеглись, я вновь обрёл утраченную было способность непредвзято и трезво ощущать окружающую реальность. Никто, вроде бы, больше не преследовал меня. Все эти сотрудники спецслужб, органов внутренних дел, маргиналы-националисты отходили в зону недосягаемости, на задний план. Однако полного спокойствия на душе не наступало. В подсознании тяжким бременем давила мысль о том, что семья оставалась фактически в заложниках. И несмотря ни на что, нотки ликования робко пробивались из глубин сознания: я вырвался из пут ИХ пристального и всеобъемлющего внимания! Пробуждающийся к окружающей обстановке интерес толкал сбросить скорее наваждение присутствия опасности и оценить реальное положение дел. Смена декораций призывала к тому. И я иными глазами огляделся вокруг. Если бы я только знал в тот момент на какие страшные испытания обрекаю себя в предстоящем грядущем…

Между тем пассажиры в салоне эконом-класса расслабленно откинулись на спинках кресел. Кто-то принялся за чтение журнала, хрустко шурша перелистываемыми страницами. Некоторые сосредоточенно уткнулись в портативные электронные устройства, заняв себя предоставленными в их пользование играми. До моего слуха доносился характерный треск и музыкальные трели этих самых устройств. Другие, надев наушники и отрешённо закатив глаза, отдались обаянию музыки. Впереди меня двое тихо шептались о чём-то своём, прислонившись друг к другу головами, словно пара воркующих голубков. Вокруг стоял дух непроветриваемого помещения, как в пыльном архивном хранилище или хозяйственном чулане. Только, пожалуй, едва улавливаемый аромат каких-то экзотических плодов, прихваченных в полёт моими попутчиками, непривычным возбуждающим фактором напоминал мне, что родина здесь объективно закончила влияние на сложившийся микроклимат. Сам чрезмерно разогретый воздух казался настолько сгустившимся и спёртым, что его можно было ощутить, словно пук ваты в руке.

Ближайшими моими соседями в самолёте оказалась чилийская чета с тремя детьми школьного возраста. Они возвращались домой из отпуска, который провели в Швеции. Я жаждал общения с выходцами из того мира, попасть в который так долго стремился. Мои попутчики тоже не прочь были скрасить время за приятной беседой. Глава семейства Диего – маленький смуглый брюнет отличался непривычной для глаза северянина подвижностью, скорее даже вертлявостью, которая делала его похожим на избалованного недовоспитанного ребёнка. То и дело он суетливо то подскакивал на месте и, азартно жестикулируя, втолковывал что-то своим распоясавшимся не в меру детишкам, то бесцеремонно лез в сумочку жены и доставал оттуда салфетку, чтобы вытереть вспотевший лоб, в то время, как та – женщина европейской внешности, опустив веки, пыталась вздремнуть в этом хаосе. Собственно, он первым и заговорил со мной.

– Не правда ли, очень душно в салоне? – скороговоркой обращаясь ко мне, протараторил Диего по-испански.

Я совершенно не знал языка той страны, в которую устремился, а посему ответил моему собеседнику необъятной располагающей улыбкой и угодливо закивал головой. Брюнета это вдохновило и он стал более активно приставать ко мне. На что мне оставалось лишь глупо улыбаться и согласно кивать в такт. Через некоторое время новоявленный знакомый вперил в меня вопрошающий взгляд, видимо, ожидая ответа на какой-то свой вопрос. Я же, ни черта не понявший его, отчётливо ощутил, что впервые столкнулся с языковой проблемой. Что же было делать? Этого я пока не знал. Но латиносы удивительно коммуникабельны. Несмотря на то, что его беседа не находит взаимности, Диего продолжал обращаться ко мне – немому соучастнику одностороннего диалога. Непостижимое упорство!

В салоне действительно было душно. Захотелось пить. Как назло, поблизости не было моих соотечественников, да и авиалайнер принадлежал немецкой компании «Люфтганза». Так что, персонал сплошь был нерусский. А если учесть, что рейс был транзитным через российскую столицу, то отпадали все надежды на обретение необходимой языковой помощи в лице обслуживающего персонала. Ситуация достойная сатирического пера незабвенного Эфраима Севеллы.

Я отрешённо откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и мужественно погрузился в душевные страдания. Червь раскаянья чревоточил моё ущемлённое самолюбие:

– И кой чёрт меня дёрнул сорваться с насиженного места? Сидят же другие мои соотечественники на мели и не рыпаются в погоне за лучшей долей, устремляясь сломя голову неведомо куда. Как сказал на прощанье мой друг Кузнецов: это авантюра в чистейшем виде!

Вдруг сквозь опущенные веки я почувствовал какое-то изменение обстановки вне тела. Открыл глаза. Так и есть, пассажиры проявляют активное шевеление. Ах, вон оно что! По проходу стюардесса катит тележку со снедью. Настало время придать заботы желудкам. Вон и желанные напитки виднеются, весело позвякивая от прикосновения друг с другом.

– Что вы желаете себе выбрать, сеньор? – обратилась ко мне по-немецки миловидная хозяйка салона, когда поравнялась с моим креслом.

Я, словно инопланетянин, только пучил непонимающе глаза. Она, извинившись, повторила свой вопрос на испанском. Я отрицательно замотал головой. Искушённая труженица международных авиалиний заговорила тогда по-английски. Но я, заскорузлый невежда, не владел даже этим обычным для всех цивилизованных народов языком межнационального общения. Окружающие с живым любопытством взирали на эту пикантную картину дорожной жизни. Я же наливался предзакатным пурпуром. Но тут в моей судьбе опять принял участие заботливый попутчик:

– Эль русо! (Он русский!)

Стюардесса печально на миг прикрыла большие глаза и беспомощно повела плечами, мол, в таком случае я бессильна чем-либо помочь. Она просто сделала белой ручкой однозначный выразительный жест в направлении своей скатерти-самобранки на колёсиках: сам выбирай что хочешь! Меня вновь залихорадило: чем утолить аппетит? Передо мной распростёрлись всевозможные пачки, пакеты, коробочки с яркими оттисками логотипов каких-то фирм.

Под перекрёстными взорами как не ударить в грязь лицом? И я, оттягивая время, прикрылся джентльменским жестом: уступил право выбора присутствующей здесь даме – супруге Диего. Она привычно по-хозяйски приняла от рук воздушной феи заказанные предметы и дети непринужденно, с присущей их возрасту непосредственностью, тут же принялись расправляться с замысловато упакованным содержимым. Я краем глаза взирал на эту картину, лихорадочно отмечая в своём сознанье как правильно обращаться и с чем… Насытился курятиной, приправленной гарниром из риса в соевом соусе. Ещё сверх того добавил блюдо с креветками вперемешку с какими-то экзотическими овощами. На десерт полакомился джемом из папайи с булочкой, приправленной корицей, и шоколадным кексом. Всё показалось невероятно вкусным. Я никогда не страдал отсутствием аппетита, а в последнее время дома часто приходилось ограничивать себя в еде из-за постигшего страну экономического кризиса. А тут представилась такая возможность… После предложенной трапезы сильнее томила жажда, и на моё счастье тележку с напитками вкатывали беспрерывно, снабжая пассажиров питьём.

Но, как говорится, хорошо всё то, что хорошо кончается! И через некоторое время от обильного приёма напитков я стал испытывать определённое беспокойство: мой организм мучительно желал освободиться от отработанной жидкости. Куда же идти? Где находится туалет? Ведь «Бюинг» – это не «Ту» и здесь всё устроено не по-нашему. У кого можно спросить? А мгновения-то торопят. Конечно же, в роли избавителя должен предстать Диего. Как известно, нужда делает нас изворотливыми. И вспомнил я про испанский словарик. Порывшись в дорожной сумке, нашёл его и достал. И так я впервые прикоснулся к актуальной теме преодоления языкового барьера. Быстро отыскал в словаре раздел, начинающийся с литера «Т». Перед заинтригованным взором собеседника поспешно заскользил указательным пальцем по странице и остановился на искомом слове. Латинский друг понимающе закивал, и опять что-то затараторил, сопровождая свой монолог выразительными жестами. Из всего я быстро уловил главное – искомое направление. Мысленно проложив геометрический вектор в указанном направлении, едва сдерживая своё нетерпение, энергично прошагал вперёд.

Не задержусь на необязательных подробностях описания сантехнических достижений цивилизованного запада, составляющих интерьер внутри поднебесного санузла, а только позволю себе говорить о том, что оказалось для меня проблемой.

Справив естественные потребности, встала предо мной необходимость выполнить гигиенический ритуал – намылить руки и, затем, вымыть их. В моем понимании мыла, как такового, – твёрдого, ощутимого, кускового нигде не оказалось. Но я исступлённо искал, методично обследуя окружающее пространство. На миг взгляд соприкоснулся со своим отпечатавшимся отражением в туалетном зеркале. О, боже мой! Кого я там увидел. Неужели это я? Ну и рожа! Нездоровый блеск во взоре, лихорадочная поспешность в движеньях… Убойный советский менталитет: мы сами всё знаем! И чего он стоит, столкнувшись с практической действительностью. Навечно в моей памяти запечатлелся этот зеркальный образ. Точнее, не образ, а образина.

Продолжу повествование. Напрягая все органы чувств, я углубился в поиск. И вот, обострившимся обонянием уловил, наконец, знакомый аромат парфюма. Он исходил от пластмассового приспособления, прикреплённого к стене повыше керамической раковины. Я внимательно исследовал пластмассовую коробку. Ага! Снизу виднелся коротенький тоненький патрубок, края которого были в засохшей мыльной пене. Спереди коробочки отчётливо выделялась кнопка. Я сообразил, что жать надо на неё, а руку держать снизу. Так и сделал. И в следующий миг в ладонь мне с весёлым свистом агрегат высморкал оранжевую перламутровую соплю, пахнущую апельсином. Я невольно отдёрнул руку, и с брезгливым и глупым видом принялся рассматривать то, что мне подарила машина.

– К чёртовой матери их дурацкую цивилизацию! – чертыхался я про себя. – Надо смывать эту хреновину, отправляться на своё место и приходить в себя, анализируя постигнутое.

Я бесполезно дёргал кран со всех сторон, но никак не мог от него добиться хоть тоненькой струйки влаги. Он не имел привычной вертушки сверху, был лишён и какого-либо рычажка, а также, не имел нажимного устройства снизу в виде педали по принципу наших кранов в поездах…

Из-за двери доносилось нетерпеливое вежливое покашливание и приглушенный гул ожидающих снаружи своей очереди. Я понял, что долго испытываю чьё-то терпение, нужно и меру знать. Пришлось вытащить из кармана носовой платок и ожесточённо отереть им ладонь от жидкого мыла. Но это было ещё не всё. Надо было выйти наружу. А дверь не открывалась. Добравшись до туалета, на радостях я её захлопнул, а как теперь открыть – не знаю. Забыл. Мне было уже совсем не смешно. С остервенением стал дёргать её к себе и от себя, но все попытки оказались тщетны. И наконец меня осенило: это же Запад, у них тут всё автоматическое! Значит, должна где-то быть кнопка. Не вдаваясь в английские надписи, я, впадая в раж, нажимал на все подряд попадающиеся кнопки и выключатели. Однако дверь по-прежнему упрямилась. Я был на грани истерики: ещё не добрался до Америки и уже сплошные неприятности. А за перегородкой очередь, хоть и не по-нашему, но роптала всё выразительней и громче.

И тут я увидел вдруг огромную, как пята, пожарного цвета кнопку. «Она!» – решил я радостно и… исступлённо нажал.

Ох, как громко завыла сирена! От неожиданности у меня подкосились колени, и я обессилено сел на унитаз. А за проклятой дверью доносился приближающийся топот спешащего на помощь ко мне персонала. Последующая же картина живого дорожного быта, конечно, была оригинально-потрясающей: я восседал на унитазе с застенчиво-глупым выражением на физиономии, а в открытом дверном проёме понимающе улыбались сочувствующие лица.

Незавидная роль – испытать себя дикарём среди цивилизованного общества.

Весь самолет тут же узнал о моём происшествии, на меня с интересом оглядывались, снисходительно сочувствовали. Теперь, во избежание дальнейших курьёзов, я старался как можно реже покидать своё кресло. Хоть и испытывал чувство жажды, но от напитков категорически отказался. Решил, лучше уж буду углублять познания в языковом аспекте. Ударился в испанский. Словарь постоянно шуршал перелистываемыми в руках страницами. Как прилежный ученик, я бубнил себе под нос слова чужого языка.

С трудом пришлось добывать интересующие меня сведения о чилийском быте. Диего советовал по прибытии на место обратиться за помощью в российское посольство. Но я-то наверняка знал, что там, таких как я, отнюдь никто и не ждёт. Поэтому нужно было избрать другой вариант. И этим спасительным вариантом за границей могла быть русская церковь. Чилиец нарисовал подробную схему, где такая церковь расположена в Сантьяго и как до неё добраться. Итак, через семнадцать часов полёта я оказался в чилийской столице.

Вот таков был начальный этап моей чилийской эпопеи, и в продолжение всего этого времени я испытывал ощущения парашютиста, впервые прыгнувшего затяжным прыжком.

Глава 2

С горем пополам покончив со всеми таможенными формальностями в чилийском аэропорту, я с облегчением вышел наружу. И сразу же столкнулся с другой проблемой. Дело в том, что всё происходило в декабре месяце и в России вовсю царила зима, а в тот день, когда я улетал, температура воздуха в Москве была 15 градусов ниже нуля. Здесь же, в Сантьяго, было лето в самом разгаре, зверствовало обжигающее латиноамериканское солнце, и температура превышала 30 градусов выше нуля. Окружающие, естественно, обращали на меня внимание; своим нелепым видом я вызывал их живейший интерес: в тёплом зимнем пальто и меховой шапке среди пальм и другой тропической растительности я выглядел форменным идиотом. Внутри аэропорта работали кондиционеры, да и озабоченный таможенными делами, я не испытывал влияния жары. Но вне здания было совсем другое дело.

Пришлось прямо на улице заняться сменой гардероба. Оставшись в шерстяных брюках и тёплой рубашке с закатанными рукавами, я облегчённо взглянул на окружающий мир. О, боже! Опять не то. Вокруг все были жгучие брюнеты, загорелые до интенсивного шоколадного оттенка, одеты в шорты и лёгкие майки. Я же своим бледным видом никак не вписывался в окружающий ландшафт и составлял собой разительную дисгармонию. Но несмотря ни на что, необходимо было внедряться в существующую реальность. Первое, что я должен был сейчас предпринять – это обменять мои доллары на местные песо. Ощущая себя этакой бледной поганкой, нерешительно подошёл к первому попавшемуся служащему в униформе и, тыча ему под нос доллары и словарь, с помощью пантомимы стал объяснять суть своих домогательств:

– Сеньор… песос… кьеро… дондэ?..

Чилиец с таким высокомерным превосходством окинул меня уничижающим, насколько позволял его низкий рост, взглядом!

– Кьерес камбиар доларес? – вопрошал служащий аэропорта.

Я продолжал бестолково жестикулировать и размахивать купюрами. Латинос покровительственным жестом указал мне вперёд:

– Бамос конмиго. (Пошли со мной).

Сто моих долларов быстро перекочевали в хваткую ладонь провожатого. Мы подошли к какой-то стойке с окошечком. Мой покровитель обычной в этих краях скороговоркой темпераментно перекинулся с сидящим по другую сторону, указывая на меня. Клерк с хитрой ухмылкой порылся где-то под стойкой со своей стороны, вытащил несколько измусоленных бумажек, небрежно разгладил их, сосчитал, добавил к ним из кармана ещё одну и всё это протянул в окошко. Первый латинос быстро пересчитал полученное, что-то недовольно буркнул в направлении окошка и, протягивая мне местные деньги, азартно затараторил:

– Не хотел бы сеньор отблагодарить меня за причинённое беспокойство?

Он настолько выразительно объяснял свои домогательства, что совсем не требовался словарик, чтоб понять его. Совершенно не владея обстановкой, словно пребывая в некой виртуальной реальности, я всё же сообразил, что не знаю сколько здесь всё стоит, какова цена местной валюты и какие дают чаевые. Широким жестом я показал, мол, возьми себе сколько надо. Латинос удовлетворённо протянул мне несколько красноватых и зеленоватых купюр, а в его карман перекочевала одна синяя. Тут же его смуглая физиономия приняла неподражаемо удовлетворённое выражение, и я понял, что на мне только что хорошо «наварились». Делать было нечего, и я решил уж использовать его услужливость до конца. Протянул ему листок со схемой и адресом русской церкви. Новый знакомый с равнодушным видом рассмотрел листок, и подвёл меня к такси, с потухшим интересом объяснился с водителем, указывая через плечо на меня и произнося презрительно при этом слово «гринго». Теперь, словно эстафетная палочка, весь интерес относительно меня перекочевал к таксисту. Тот услужливо перехватил багаж, распахнул передо мной дверцу своего авто…

***

В открытое окно такси я с отчаянным любопытством взирал на проплывающие мимо виды местного пейзажа. Горячая воздушная струя, совсем не освежая, мощно хлестала в лицо насыщенным жаром, бесцеремонно теребя увлажнившиеся от пота волосы. Несмотря на пекло, по бокам дороги тянулись зелёные плантации всяких сельскохозяйственных культур. Тут и там вереницы пальм и каких-то неведомых мне деревьев длинными и короткими шеренгами, казалось, выстроились во фрунт, приветствуя прибывшего издалека гостя. Местами попадались пустые площади, заросшие дикой растительностью и отмеченные будто бесхозно разбросанными каменными глыбами. Прямо прерия в натуральном своём виде. В таких местах к небу отрешённо вздымались, словно распятия, огромные кактусы, раскинув по сторонам распростёртые колючие конечности. Надо признать, гиганты производили внушительными размерами впечатление. А кругом по линии горизонта, окутанные бледно-лиловой дымкой, виднелись не очень далёкие горы.

А потом потянулись пригородные кварталы, где по всем приметам обитала нищета. Лачуги были сколочены из всякого подвернувшегося и пригодного для строительства хлама: почерневших и с облупившейся краской досок, покоробившейся фанеры, прессованных из опилок плит, кусков ржавой жести, крыши покрыты обломками шифера или пластика, кое-где даже видны цветные листы кровли из рифлёного синтетического материала, каким на пляжах покрывают навесы, под которыми купальщики прячутся от солнца. Какие-то выцветшие лохмотья сушились на растянутых среди окружающего убожества верёвках. Изредка попадались голые дети, прикрытые лишь грязными шортами. Они либо вяло перебрасывались мячом, изображая игру в футбол, либо просто о чём-то разговаривали, рассевшись на пыльной траве придорожной лужайки. Я тихо внимал окружающее, ибо шофёр такси, видя бессмысленность попыток разговорить клиента, не владеющего местным наречием, молча крутил баранку, временами лишь вслух реагируя на ту или иную ситуацию на дороге.

Ну вот и пошли городские кварталы. Сначала богатые виллы в 2-3 этажа, с бассейнами во дворах, с буйной растительностью внутри огороженных высокими каменными заборами территорий. Дальше начинался мегаполис с высотными зданиями из стекла и бетона, вроде небоскрёба телефонной компании возле площади Италии, выстроенного в стиле хай-тек в виде гигантского мобильника. Нижние этажи были отведены под магазины, выставившие напоказ крикливую позолоту и сверкающие бриллианты, благородный хрусталь и полированные ювелирные поделки. Среди всей колоссальной архитектурной композиции вписались обычные жилые панельные четырёх- и пятиэтажки. И везде дворы были огорожены неприступными каменными или из бетонных плит стенами, по верху увенчанными колючей проволокой. Нигде не попадалось открытых или проходных подъездов. «Значит, жилища наглухо здесь затворены для посторонних», – сделал вывод я для себя. Контраст между трущобами и городским центром был просто ошеломляющим.

С первого взгляда архитектурой город нисколько не отличался от европейского, расположенного где-нибудь в Испании или в Португалии – такие же приземистые католические соборы громоздились тут и там, фонтаны в причудливых каменных чашах со скульптурными изваяниями грифонов и прочих мифических тварей манили прохладой к себе, попадались скульптуры каких-то деятелей в доспехах испанских конкистадоров, стены строений кругом раскрашены графити в яркие цвета и фасады зачастую красочно расписаны портретами знаменитостей или природными пейзажами. Почему-то на фоне всей этой пестрятины особо запечатлелись в памяти заборы, смачно испещрённые красиво оформленными надписями и графикой в стиле уличной субкультурной эстетики. И, пожалуй, что обоняние сразу же, ещё при выходе из аэровокзала, вычленило во всём букете нахлынувших миазмов непривычный запах чего-то сладко-замшелого. Хотя и был этот запах тревожен и непривычен, но он мне безумно нравился. Только спустя некоторое время я осознал, что так благоухает надежда, покончившая с устоявшимся прошлым и призывающая к неизведанным горизонтам.

С таксистом я расплатился по счётчику, немного надбавив ему чаевых, когда тот припарковал автомобиль с краю тротуара на уютной тенистой улочке. Чилиец так выразительно взглянул на меня, что я без всяких объяснений догадался о прибытии к месту назначения. Мне оставалось только, прихватив свой нехитрый скарб, уместившийся в одной спортивной сумке, да перебросив пальто через руку, покинуть транспортное средство…

Русская церковь расположилась в одном из респектабельных центральных районов Сантьяго – на авениде Голландия. Но в будние дни храм был закрыт для посетителей. За высокой кованной металлической оградой виднелся довольно просторный чистенький дворик с ухоженной пышной растительностью и дорожками, мощёнными ажурной каменной плиткой. Эффектно на этом фоне смотрелись несколько русских берёзок, необычно сочетающих свой северный колорит с местной флорой. Сама русская церковь на фоне чилийских монументальных внушительных и солидных католических соборов – выглядела совсем игрушечной. Но от её известковой побелки, ортодоксальных крестов на резных деревянных маковках миниатюрных куполов веяло близким и родным, а также, невыразимым умиротворением и покоем. Это меня несколько вдохновило, я почувствовал вдруг как внутри мгновенно спало напряжение туго накрученной пружины. В глуби двора за зданием церквушки располагались небольшие бытовые постройки из серого кирпича. К ним вела отдельная дорожка, начинающаяся от проделанной с другой стороны ограды калитки. К этой калитке я и направился, ибо на парадных воротах висел на цепи внушительного вида замок.

Калитка была заперта, но сбоку от неё висел шнурок с табличкой «TIMBRE» и другой конец шнурка был прикреплён к небольшому медному колокольчику, висящему над ближайшим окном жилого здания. С душевным трепетом я нерешительно подёргал за шнурок. В глуби двора раздалось жалобное дзеньканье и я стал терпеливо ждать, нервозно выплывая из затапливающих меня тёплых чувств.

Появилась крашеная блондинка, тощая и заспанная, с толстым флегматичным и тоже заспанным годовалым малышом на руках.

– Кэ кьере устэ? – равнодушно спросила блондинка из-за калитки.

– Я русский. Вы говорите, должно быть, по-русски?

– Естественно. Так что вы хотите? – повторила крашеная свой вопрос на родном языке.

– Я только что приехал из России и мне хотелось бы встретиться со священником. Вы можете помочь мне в этом?

– Батюшка будет здесь только в воскресенье и по окончании службы он примет вас. Приходите через три дня.

Тощая говорила со мной совершенно бесцветным голосом и явно не испытывала никакого интереса к назойливому соотечественнику. Ей хотелось поскорее отделаться от меня. Но я-то терял всякую возможность получить столь необходимую в моём трудном положении помощь. Совсем не улыбалась перспектива трое суток провести неизвестно где на улице, в чужой стране, фактически без средств. И во мне пробудилась решительность.

– Понимаете, у меня нет здесь знакомых, я не знаю испанского языка, да и гостиница мне не по карману по причине крайней ограниченности в средствах, – принялся я втолковывать ей.

– Знаете, я вам ничем не могу помочь, – вяло упорствовала крашеная. – Это ваши проблемы. О чём вы думали, когда ехали сюда?

– Поймите меня правильно, – наседал я, – это единственная моя возможность, я все надежды возлагаю исключительно на церковь. Да у меня батя хоть и нерусский, но ещё его дед принял православие… причём добровольно!.. Да войдите же, наконец, в моё положение. Я здесь без постороннего участия, может быть, погибну… Вы ведь христианка и милосердие…

– Что вы взываете ко мне, как… Я вовсе не Христос и не творю чудеса. Сказано ведь: ничем не могу помочь!

– Ну хоть с попом мне просто поговорить… Вы можете это устроить?

– Невозможно это до воскресенья, я ведь уже сказала, – начала заметно нервничать тощая. – Батюшка живёт в монастыре, который находится далеко за пределами Сантьяго и приезжает он сюда только для церковного богослужения. В воскресенье после литургии он сможет принять вас.

– Но телефон-то у вас есть? – продолжал упорствовать я. – Позвольте мне хоть таким образом поговорить.

– Пойдёмте! – сдалась в конце концов моему напору оппонентка и нервно забренчала связкой ключей, отпирая калитку. – Я, право, не знаю будет ли отец Вениамин доволен тем, что его побеспокоили в неурочное время.

– У меня нет иного выбора, – исступлённо пробубнил я себе под нос.

Блондинка провела в небольшую ухоженную комнатушку, пропахшую не то манной кашей, не то какой-то детской молочной смесью. Аж во рту у меня ощутился вкус давно забытого детства. Припомнились нежные материнские руки, когда мама ещё была жива и совсем молода…

Кроме крохотного журнального столика и лёгкой кушетки в комнате стоял большой цветной телевизор с внушительным видеомагнитофоном и новенький стереофонический музыкальный центр. Девица поспешно набрала номер и передала мне телефонную трубку. Я с затаённой надеждой мучительно вслушивался в долгие гудки телефонного зуммера. Противоречивые чувства будоражили нутро. Словно на незримых качелях, то вверх вздымало надежду, то она рушилась и обуревало раскаянье: зачем я вверг себя в авантюру?.. никто мне не станет помогать… Отчаянье захватывало душу. Сердце добрым десятком ударов встречало каждый последующий гудок в наушнике. Как колотился мой главный кровеносный орган! Иначе и не могло быть ведь здесь и сейчас решался важнейший вопрос: жить мне или погибнуть? Прямо по Гамлету: быть или не быть?

– Дигаме, пор фавор, – наконец донёсся старческий дребезжащий голос из трубки.

– Здравствуйте… – растерянно поприветствовал я старика.

– Здравствуйте. Кто вы? И что вы хотите?

– Я русский. Только что прибыл из Москвы и мне необходимо с вами встретиться… поговорить…

– Хорошо! В воскресенье приходите в церковь.

– Понимаете, у меня сложная ситуация. Я на последние средства купил билет и прилетел в Чили. С трудом добрался до русской церкви. У меня нет никаких знакомых здесь и, кроме того, я даже не знаю испанского языка. Мне негде переночевать. Помогите, ради Христа, – жалобно причитал я.

Мембрана в трубке на непостижимо долгое время прекратила свои колебания. Продолжительное молчание на другом конце провода убивало всякую хилую надежду на ожидаемое сочувствие. И вот, снова раздался невыразительный старческий голос и безразличным бесцветным тоном попросил:

– Передайте телефон Ирине. Вы ведь от неё звоните мне.

Дрожащей рукой я исполнил просьбу попа. Ключница предупредительным жестом перехватила трубку и почтительно покивала в неё. Напоследок сказала: «Досвидания!» и неожиданно дружелюбным тоном пригласила сесть. Внутри стал плавиться лёд – некоторый прогресс в моем дохлом деле наметился, удача тяжёлой пятой наступила на змею безысходности. Ликующие чувства стали заполнять душу. И бесполезно было пенять на преждевременность, надежда накатывалась растущим снежным комом с горы. Я уже почти обожал крашеную свою соотечественницу и её флегматичное чадо, которое за всё время нашей беседы не издало никаких звуков. Признаками жизни, пожалуй, был только неподдельно яркий румянец на выпуклых щёчках толстячка, да равномерное посапывание.

Теперь Ирина проявила ко мне живой нескрываемый интерес. Она с любопытством стала расспрашивать о России, рассказала о себе. Выяснилось, что сама она родом из Омска, но вышла замуж и последние годы жила с мужем в Крыму, в Керчи. Муж инженер, сейчас работает в какой-то эмпресе, производящей электрические приборы для чилийского шахтного производства. У них двое детей – есть ещё девочка восьми лет, которая в настоящее время находится в гостях у друзей. В Чили они уже три года, а до этого два года провели в Аргентине.

– Здесь нам повезло больше, – рассказывала дальше Ирина. – Семью приютила церковь, предложили эту комнатушку, а когда родился Вадик, разрешили занять и соседнюю. Со мной заключили контракт, по которому исполняю обязанности сторожа и слежу за порядком во дворе: подметаю, поливаю и ещё храню ключи от всех помещений.

– А платят-то как? – с интересом полюбопытствовал я.

– Здесь много не платят. Я получаю всего 80 тысяч песо, это немногим больше 160 американских долларов. Правда, за жильё совсем не плачу, а это очень важно, ведь оно здесь стоит очень дорого. Практически, чтобы арендовать примерно такую же, как у нас сейчас площадь, не хватит моей зарплаты. Зависит ещё, конечно, от района, в котором ты собираешься жить. Но белые не могут проживать в тех местах, где поселен чилийский побласьон (простолюдины). Европеец там просто не выживет. Разнузданный бандитизм, наркотики, непомерная грязь и запредельная интеллектуальная запущенность убьют его раньше, чем он успеет в чём-либо разобраться.

– Но Чили, как я слышал, наиболее благополучная в экономическом плане страна в Латинской Америке. У меня есть друг в Германии, который пишет, что зарабатывает там в месяц 2800 марок за выполняемую им неквалифицированную работу. А у вас 160 долларов…

– Германия… Франция… Швеция… даже хотя бы Испания… – это совсем другое, там Европа, цивилизация, другой мир, – скептически заключила Ирина. – А здесь, так называемый третий мир со всеми вытекающими из этого последствиями. Устойчивая безработица. Да и работать здесь, честно говоря, определённая часть населения вовсе не стремится. А зачем утруждать себя им, когда Латинская Америка не Россия с её так называемыми зонами рискованного земледелия? Здесь никогда не было голодовок, вот и невозможно развиты попрошайничество да воровство. Латиносы, они сами по себе, ленивы до чрезвычайности, но что касается воровства, то в этой области проявляют необычайную расторопность.

Я жадно, словно губка воду, впитывал новые для себя сведения о чилийской действительности. Всё это было крайне интересно, ведь я собирался обосноваться в этом мире. Однако абсолютно не мог поверить тому, что здесь на целый порядок зарплата меньше, чем мне представлялось. Это было неутешительным открытием. А ведь в наших российских средствах массовой информации и не проскальзывало ничего подобного о латинских странах. Вот это да! Я сделал жалкую попытку отстоять свою позицию:

– В России я от многих слышал, как их знакомые, или знакомые их знакомых, уезжая за рубеж, там быстро и благополучно устраивались…

– В эти же бредни поверили и мы в своё время, – оборвала меня пессимистичная собеседница. – Но реальность быстро остудила наши горячие головы. Возвращаться назад было не на что, да и некуда. В надежде на бешеные заработки, мы поставили на карту всё: продали квартиру и прочее, что имели на родине, и с необузданными надеждами ринулись в призрачный заморский рай.

– Неужели всё это так? – опешил я, словно мне вылили ковш ледяной воды за шиворот.

– Увы! Русская колония в Чили очень малочисленная. Фактически, все друг друга знают. Каждый перед другими, словно голый – ничего о себе не утаишь. Так вот, я никого из таких как мы простых работяг, не знаю, кто был бы устроен так, как нам грезилось на родине. Мы-то ещё хорошо пристроены, муж зарабатывает около тысячи долларов.

– А какую часть доходов вы тратите на питание и одежду?

– К счастью, продукты здесь очень дешёвые и одежда тоже. Если, конечно, вы не будете покупать их в таком супермаркете, как «Джумбо», где отовариваются одни богачи.

– Да, картина, которую вы обрисовали, довольно неприглядна. Я думал…

– Понятно. То, что вы думали, совсем не вяжется в вашем сознании с бытующей действительностью. И это так. Трудно, очень трудно наши люди устраиваются здесь. И вы подумайте, может быть, лучшим для вас будет – вернуться домой?

– Но нет! – упорствовал я. – Не для того вырывался оттуда, чтоб так вот вдруг возвращаться назад. За мной стоят люди – мои друзья, которые ждут помощи, и я не должен лишить их надежды. Вы ведь сами сказали, что с голода тут никто не умер. А в России уже люди варят себе кашу из комбикорма. Уж это я видел собственными глазами. Да и вы ведь сами здесь превосходно устроились.

– Дело ваше. Я только высказываю своё мнение. Но хочу заметить, что очень многие русские не смогли здесь найти своё место и вынуждены были уехать назад. И таких во много раз больше. Мой Николай долгое время мыл окна по разным офисам, да по частным домам ремонтировал электроприборы. Но вы, я смотрю, упорный и вам, может быть, повезёт больше других. Я вам желаю удачи! Но сбросьте прочь розовую оболочку с глаз и это поможет скорее адаптироваться в новых условиях…

Итак, первая встреченная в Чили соотечественница преподала мне хороший урок практиковедения в области обетованного заморского рая. Ценнейшая для меня информация! Кроме того, Ира подробно нарисовала схему, по которой я должен был добраться до русского монастыря, где меня ожидал священник отец Вениамин. Она снабдила подробной картой Сантьяго, написала на листке необходимые фразы для общения с местным населением: водителями автобуса и маршрутного такси, с помощью которых мне предстояло добраться до места, проводила до остановки и усадила в нужный автобус. А водителю наказала где меня следует высадить.

Глава 3

Часа полтора протрясся я в автобусе, оставляющем за собой густой шлейф выхлопного дыма, отчего даже в салоне ощущался едкий запах нефтяной гари. Видимо дизельный мотор этого чуда автомобильной техники относился к какому-то предыдущему поколению, когда экология в мире ещё не внушала беспокойства. Бросалось в глаза, что в городском трафике многие автомобили принадлежали к давним выпускам, некоторые ретро-экземпляры можно было даже причислить к раритетам. В окне перед моим взором проплывали сначала городские кварталы, затем, потянулись виллы и особняки фешенебельного Лас Кондеса. Всё утопало в цветах и поражало обилием архитектурных изысков, выраженных в виде резных каменных балконов, изваянных колонн или ажурных декоративных решёток. Многие дворы украшали скульптуры изящных античных богинь либо мифических животных. А кое-где даже, сверкая живыми бриллиантовыми бликами, струились столь уместные в жарком климате фонтаны. Здесь же располагались теннисные корты, поля для гольфа и футбольный стадион. Всё выглядело ухоженно и роскошно. Постепенно дорога стала забирать вверх. Издалека город смотрелся, погружённый в сиреневую пелену смога, как мутное изображение пейзажа бездарным абстракционистом.

Наконец, согласно Ириной схеме добрался я до пласы Сан Энрике. Это было далеко за городом, у самого подножия круто взметнувшихся ввысь Анд. Подняв взор на отвесные неприступные горы, я почувствовал, как предстоящее пронизывает изнутри лихорадочной дрожью – так трепещут тонкие ветви берёз в бурю под раскатами грома. Благо, стоянку маршрутных такси, или как их здесь называют – «коллективо», я увидел сразу. С водителем разобрался достаточно быстро: показал листок, где Ира написала, что мне нужно добраться до русского монастыря. Затем занял место в кабине, и минут через 15 лихой каскадёрской езды по извилистому горному серпантину оказался перед глухими железными воротами, вделанными в высоком кирпичном заборе. Ворота были не заперты, и я с возрастающим сердечным трепетом проник в их проём.

Прямо передо мной круто вверх простиралась мощёная камнем аллея, по краям которой были видны не очень ухоженные клумбы с цветами и разной тропической растительностью: кактусами, пальмами, вьющимися наподобие плюща лианами. Дальше виднелось вперемешку много привычных и совсем незнакомых экзотических деревьев. Дорога терялась среди всего этого растительного изобилия. Впереди высоко вверх отвесно взгромоздилась горная стена, только до половины покрытая зеленью. Среди растительности, тут и там, были разбросаны небольшие ветхие и поновей деревянные постройки. Вокруг было много свободного места. Жарко. Тихо. И только птицы вели свою неугомонную деятельность. Всё как в лесу. Не у кого даже спросить. Но мне здесь сразу понравилось. И я, наполненный надеждами, решительно двинулся вверх по брусчатке.

Немного выше оказалась широкая заасфальтированная площадка. С краю площадки расположился солидный двухэтажный панельный особняк. К нему я и устремился. В середине его находилась массивная двустворчатая деревянная дверь, скорее даже ворота, над которыми была прикреплена копированная репродукция какой-то иконы. Осенила догадка: здесь обитает отец Вениамин! Душа задрожала, как овечий хвост, но превозмогая одышку и, как выразился лирический классик русской поэзии, «нахлынувшее половодье чувств», я продвигался дальше. Подошел к углу здания, здесь была небольшая дверь, из-за которой доносилась нерусская старческая речь. С любопытством прислушался.

Невероятно! Говорили по-арабски. Понял, что мне не сюда и повернул к главному входу. И… о ужас! Навстречу нёсся огромный, как саблезубый тигр, косматый волкодав. Тут уж стало не до созерцания заморских красот. С кошачьей проворностью я кинулся спасаться. Все системы организма, сработав синхронно и безотказно, выдали компьютерно- оптимальный вариант в выборе спасительного решения. Короче, мгновенно я оказался за маленькой дверью. Я подпирал её массой тела изнутри, а снаружи дверь яростно грыз и царапал мой саблезубый преследователь. Картина, поистине достойная доисторической повседневности: примитивная борьба видов за своё существование – побеждает сильнейший!

Но это, как оказалось, было ещё полбеды. На шум из комнаты появилась древняя старушенция. Она что-то возмущённо прошамкала по-арабски, замахала на меня руками. Понятно было, что от меня требуют убраться вон. Но я совсем не хотел, чтобы меня съели; напустил на себя жалкий плачущий вид и стал выразительно кивать на дверь, из-за которой доносилось злобное рычание. Наконец, до старушечьего маразматического сознания дошло, что я ищу здесь спасения, и она подошла к двери, приоткрыла её и недовольно прошамкала: «Бобби…Бобби…» Однако пёс не покидал своей позиции и продолжал плотоядно коситься на меня. Тогда старая принесла целую чашку, размером с приличный тазик, мясного гуляша и поставила перед собачьей мордой. Мне стало не по себе: ничего себе!.. в то время, когда в Африке каждый пятый ребенок недоедает, а здесь этакое расточительство. Это же добрый десяток порций чистейшего мяса, если считать по российским меркам! И всё для какой-то паршивой псины. Ну и нравы! Вот оно извращённое капитализмом общество. Куда я попал?..

Между тем, Бобби неторопливо сожрал гуляш и, разом подобрев, перестал смотреть на меня зверем. Я понял, что настал для меня благоприятный момент незаметно улизнуть. И, прикрываясь бабуськой, проворно проскользнул мимо утерявшей бдительность зверюги. В мгновение я оказался перед парадной дверью двухэтажного особняка.

Дверь была выполнена в стиле крепостных ворот позднего средневековья: внушительная и глухая, с ажурной резьбой из кованого железа. На моё счастье створки ворот были приоткрыты, и я живо протиснулся в узкую щель меж ними. Внутри оказался просторный холл с зеркально начищенным паркетным полом и матовыми светильниками. По стенам висели репродукции картин на библейские темы известных мастеров живописи эпохи Ренессанс. Я стал озираться по сторонам: ни одной живой души не было заметно в обозримом пространстве. Я принялся тихонечко звать: «Есть тут кто-нибудь? Эй! Отзовитесь!» В конце помещения на три стороны были расположены двери, за которыми послышался гул и все они вдруг почти разом отворились. Появились женщины. Некоторые были одеты по-монашески, а иные в обычную современную мирскую одежду. Они с любопытством уставились на меня, стали по-испански переговариваться меж собой. Я ничего не понимал и оттого чувствовал себя нелепо. Среди всех выделялась крупная пожилая монашка, одетая в чёрное, – она проявляла наибольшую прыть.

Недобро зыркая на меня пылающим взором, монашка яростно замахала руками, мол, вон отсюда, пока цел, убирайся! Кричала она по-русски, но со страшным американским акцентом. Только я совсем не собирался сдаваться и стал требовать, чтоб позвали кого-нибудь из русских. Я решил: раз это русский монастырь, значит, здесь непременно должны быть мои соплеменники. Силы были неравными – явно, перевес не в мою пользу, а тут к женской половине всё прибывало и прибывало подкрепление. И по мере увеличения количества воинствующих монахинь, они разъярялись всё более, прямо амазонки какие-то свирепые. Осиным роем жужжали они, а предводительствующая монахиня в чёрном уже вилась на опасно близком расстоянии и вопила ещё громче, возбуждая боевой дух в бабьем воинстве. Я позвоночником чувствовал, что приближается кульминационный момент развязки, и, если не произойдёт какое-нибудь чудо, меня просто здесь растерзают. Вон как они уже набычились, словно стадо разъярённых носорогов и сейчас начнут бить копытом перед тем, как ринуться в атаку.

Я почувствовал себя совсем нехорошо. Щекотливое положение: спереди напирает разъярённое стадо парнокопытных, сзади поджидает распоясавшийся хищник. Как загнанный в угол зверь, я готов был на отчаянный поступок, ведь дальше отступать было некуда – позади дверь, за которой… Но я не политрук Клочков, который крикнул своим панфиловцам: «Ребята! Дальше отступать некуда – за нами Москва». И я жалобно взмолился, взывая к толпе: «О, боже! Да есть здесь кто-нибудь русский?..»

– Я русская! – неожиданно прозвучал ангельский голосок за моей спиной.

Я обернулся и увидел, что в щель между дверными створками протискивается молодая женщина приятной наружности.

– Пойдёмте скорее отсюда, здесь женский монастырь и мужчинам нельзя входить, – проговорила моя спасительница.

– Но я боюсь выходить, на меня опять набросится огромная рыжая псина. Я спасался за стенами этой обители.

– Сюда категорически запрещено входить мужчинам.

– Что же, теперь мне добровольно становиться добычей этого животного?

– Пойдёмте, пойдёмте. Со мной Бобби вас не тронет.

Постепенно приходя в себя и успокаиваясь, я снова обрёл способность созерцать мир во всём его многообразии. Бобби, обласканный доброй рукой моей избавительницы, добродушно вилял хвостом, предварительно обнюхав меня и, видимо, не найдя ничего аппетитного. Он принял меня в стаю.

Теперь опять главным стало встретиться с отцом Вениамином.

***

Мы познакомились и выяснилось, что мою спасительницу зовут Юлией и родом она из Казахстана. Имеет семилетнюю дочь Машу. Супруг Юрий уроженец Тулы, работает шофёром грузовика в эмпресе, обслуживающей чилийские шахты в Антафагасте. Он с восходом солнца уходит на работу и возвращается очень поздно. Семья живёт при женском монастыре в небольшой комнатушке, а сама Юля выполняет разную работу – то, что укажет строгая настоятельница монастыря, мать Ульяна; а за это хозяйка позволяет брать бесплатно продукты питания, которые ежедневно привозят из супермаркета «Лидер».

Молодуха выглядела скромнягой. Одета была в неброское платьице, не отягчённое какими бы то ни было декоративными деталями покроя. Но на её ладной фигуре всё сидело, как надо. Сама она представляла собой типичный образец восточнославянской женщины: русые волосы, вздёрнутый носик, ямочки на щеках. И ослепительно-синие омуты глаз.

– Жить можно, – говорит Юля. – Жильё и питание у нас бесплатны, а Юра зарабатывает около 500 долларов в месяц – для Чили это приличный доход. Минимальный заработок на сегодняшний день официально установлен в 160 долларов. Дело в том, что чилийское правительство по мере роста доллара по отношению к песо периодически корректирует минимальную заработную плату.

– И давно вы живёте в Чили? – поинтересовался я.

– Мы с дочерью здесь полтора года. Юра сделал нам вызов после того, как сам устроился и нашёл для нас с Машей место в этом монастыре. А до этого он поскитался по Латинской Америке четыре года, побывал в разных странах. Он моряк и работал на рыболовных судах. У меня специальность фармацевта и сейчас усиленно учу испанский, хочу работать по специальности, а для этого прежде необходимо легализовать диплом, то есть, заново сдать экзамены за весь курс, притом на испанском языке.

– Интересно, а почему в русском монастыре и не видно русских?

– А где же их взять в Чили? – вопросом на вопрос ответила Юля. – Мало того, у нас и игуменья арабка.

– Так вот почему я слышал арабскую речь в монастыре, – догадался я прозорливо.

– Здесь живёт престарелая мать нашей настоятельницы.

– А как такое могло случиться, что русский монастырь возглавляет арабка?

– Говорят, что в трёхлетнем возрасте мать подбросила её в Палестине в русский монастырь и девочку воспитал русский епископ. Он стал ей отцом, дал хорошее образование, и она воспитана на русской культуре, и отлично владеет русским языком. А мать нашла её позже – будучи в престарелом возрасте, вспомнила о дочери. Мать Ульяна не может это всё простить своей матушке, но из приличия заботится о старухе, хотя отношения между ними довольно холодные.

– Ещё я заметил, в монастыре многие женщины одеты не в монашеские одеяния. Почему это так?

– При монастыре существует детский приют, где сейчас содержатся 25 чилийских детей из бедных семей. Для них здесь есть школа со штатом преподавателей, воспитатели, другой обслуживающий персонал: повара, садовник, уборщицы, работники существующего при монастыре овощного магазина и другие. А именно монашек – всего четыре, да ещё шесть послушниц, которые пока не приняли постриг.

– На что же существует монастырь? На какие средства? Здесь ведь совсем ничего не производят, а платить надо одной только зарплаты для такого большого штата работников – я представляю сколько.

– Во-первых, монастырь не принадлежит к московской Патриархии, а подчинён Синоду, находящемуся в США, откуда и поступают средства на содержание заведения. Ещё какие-то богатые люди шлют сюда пожертвования. Затем, местный муниципалитет хорошо помогает приюту: имеется договоренность в супермаркете «Лидер» забирать идущие в расход продовольственные товары, такие, например, у которых срок годности подходит к концу, либо сорвана или испорчена этикетка, повреждена упаковка и прочее.

– И много монастырь получает таких неликвидных товаров?

– Каждый день матушкин микроавтобус наполняют до отказа. А бывают дни, когда по три-четыре рейса делают из «Лидера». Мать Ульяна человек предприимчивый – открыла при монастыре магазин и продаёт там по дешёвке пересортированные нами продукты и имеет с лидерских отходов приличный доход себе. Вот и свиней завели десятка два, они-то и съедают то, что не смогли съесть обитатели монастыря. Есть ещё коровье поголовье. А территория тут сами видите какая огромная, гектаров сто будет.

– Да, система, видимо, работает отлажено. Юля, вы всё говорите о матушке. А какая роль отведена отцу Вениамину?

– Правильно, она и есть хозяйка всего. А отец Вениамин живёт вон там с краю. Видите этот отдалённый небольшой двухэтажный домик? Вот в нём он и обитает.

– А чем поп занимается в свободное от служб время? Наверное, тоже ведёт какое-нибудь хозяйство?

– Он отливает восковые свечки и реализует их прихожанам в церкви по 500 песо. Когда-то батюшка пробовал заниматься пчеловодством, но насекомые однажды почему-то набросились на него и искусали до потери сознания, старик чуть не умер. И в результате, вон, видите, вокруг дома разбросаны деревянные ульи – это и есть итог его неудавшейся деятельности. А вообще, говорят, основной его доход составляют дома, которые он имеет в разных городах Чили.

– Откуда же священник их набрал?

– Многие русские старухи из бывших дворян и прочих имущих сословий перед смертью отписывали ему своё наследство в виде недвижимости, вот он и разбогател. Теперь сдаёт всё это жильё в аренду. С этого и живёт. С матушкой у них отношения натянутые.

По вздымающейся от главного здания женского монастыря дороге мы поднимались к владениям священнослужителя. Было любопытно собственными глазами увидеть скромные апартаменты святого отца. Про падре Вениамина Юлия рассказала, что тот в молодом возрасте попал в Чили, будто бы, бежал после Второй мировой войны вместе с немцами. Он не имеет никакого образования и возглавил местный приход следующим образом.

В молодости беглец прислуживал здесь священнику, а так как у того не было ни семьи, ни детей, то старик принял молодого отрока как сына, обучил его всем церковным обрядам, а когда совсем состарился и, предчувствуя скорую кончину, рекомендовал своего преемника церковному руководству в США. Оставил новоиспеченному святому отцу и своё собственное состояние. Отец же Вениамин, со своей стороны, «одел чёрную рясу», то есть, принял чёрное монашество – более аскетичное и жёсткое и, согласно этому, он не имеет ни семьи, ни детей. Сейчас батюшке 84 года и он немощен и болен. Во время горбачёвской оттепели поп решился и стал разыскивать хоть кого-нибудь из родственников, написал на родину на Украину, откуда через некоторое время получил неожиданное письмо от троюродной племянницы, которую сроду не знал. Теперь она со всем своим многочисленным семейством прибыла сюда и прибирает всё здесь к своим рукам.

– Юля, почему вы так скептически относитесь к тому, что творится в монастыре? – спросил я. – И совсем не зная меня, рассказываете довольно критические вещи?

– Да, я, наверное, много лишнего наболтала, но дело в том, что, когда поживёшь вдали от своих, то каждый встреченный тобой человек, говорящий на родном языке, становится настолько близким, что невольно хочется излить перед ним душу. А наболело тут много у меня.

– ?..

– Ничего, это поначалу только удивительно, что здесь тоже стонут от жизни. На фоне российских проблем здешняя действительность только вначале кажется раем. Но поживёшь некоторое время и начинаешь замечать тёмные пятна. Да чего там говорить, поживёте – увидите сами! – заключила моя сопровождающая, усмехнувшись на последнем слове.

– Видимо, вы правы, Юлечка, нас здесь действительно никто не ждёт и специально для приезжих не создают тепличных условий. Раз выбрал такой путь – поискать себе счастье в другой стране, значит, терпи и отвоевывай себе место под солнцем.

Глава 4

Я стоял перед дверью и нажимал кнопку звонка. Домик, в котором обитал отец Вениамин, был комбинированный: первый этаж – кирпичный, второй – деревянный. Даже по российским меркам такое жилище никак нельзя было считать солидным – домик так себе, неприметный, по нынешним временам разные современные русские предприниматели понастроили себе такие дворцы, что куда там с ними сравнивать это скромное обиталище святого отца. Тоже мне – богатый владелец недвижимости. Двора, как такового, вокруг дома не было, но бросался в глаза царящий кругом беспорядок: валялся разный хлам, горы сухих листьев и высохшей травы, какие-то ящики и садовый инвентарь, и много-много поломанных пчелиных ульев.

Ждать пришлось довольно долго, пока за дверью послышалось неторопливое шарканье и дребезжащий старческий голос спросил по-русски:

– Это вы?

– Да, – робко промолвил я.

Что-то загремело, заклацало – раздался металлический звук поворачивающегося в замке ключа и дверь медленно отворилась. В её проеме обозначился силуэт ветхого старца. Одет он был в далеко не первой свежести выцветшую серо-чёрную рясу. На костлявом непримечательном лице, кроме мелких пуговок-глазок, самым заметным атрибутом священнослужителя, пожалуй, выглядела жиденькая козлиная бородёнка с реденькими усами. От него исходил неприятный дух чего-то замшелого, заплесневелого, затхлого.

– Ну, здравствуйте! Входите, – пригласил отец Вениамин.

И я вошел… словно в пещеру – такой кругом царил беспорядок и запущенность. На первом этаже видны были кухня, туалет и пару дверей в какие-то не то комнатки, не то кладовые. Мы поднялись на второй этаж по узкой скрипучей деревянной лестнице и оказались в гостиной, обставленной более чем скромной мебелью: обшарпанными драными креслами, измызганными стульями, колченогим круглым столом, покрытым какой-то грязной рогожей, в углу стоял грубо изготовленный шкаф со старинными церковными книгами. На стенах висели порядком обгаженные мухами иконы и цветные копии картин на библейскую тематику. И в самом центре выделялась большая репродукция, на которой была изображена келья монаха: узкий каменный склеп с грубо сколоченным деревянным ложем, покрытым груботканой драной дерюгой. Видимо, такому аскетическому существованию поп придавал преимущественное значение, это было просто смыслом его жизни.

– Ясно, – понял я, – святой отец приверженец отшельничества и аскетизма, и для него идеалом может быть только схимник, ведущий праведный образ жизни. Я же под такие стандарты никак не подхожу, ибо люблю жизнь до самозабвения, обожаю общество со всеми его страстями и усладами. Но мне необходима помощь этого старикашки, я в ней нуждаюсь, как измученный жаждой верблюд – в воде.

– Усаживайтесь сюда, – предложил поп, указывая на стул возле стола. – Вы, наверное, голодны? Я сейчас принесу что-нибудь покушать.

– Не беспокойтесь за меня, я совсем не хочу есть, – попытался я соблюсти приличия, хотя у самого в желудке словно кошки скреблись.

– Нет, нет, вы не отказывайтесь. Не надо стесняться, я вас вполне понимаю. Я сам, когда приехал в 1947 году в эту страну, тоже был молод, как вы и, помню, вечно испытывал чувство голода. Правда сегодняшняя моя трапеза без мяса, ибо сейчас пост и я не ем скоромное. Но ничего, отведайте хотя бы постное.

На столе появилась жидкая невкусная похлебка и чай.

– Да, – невольно подумалось мне, – по нынешним временам нормальная пища россиянина средней руки. Но я не святой отец и от такой пищи могу скоро протянуть ноги, а мне бы этого так не хотелось – не для того вырвался из России. Я хотел бы вкусить радости заграничной жизни, а что это?..

– Вы кушайте, кушайте, не стесняйтесь. Я ещё принесу.

– Только этого не хватало, – сетовал я про себя на чрезмерное хозяйское гостеприимство, с трудом вталкивая в чрево постную похлёбку. – Лучше бы мяса кусок притащил, змей.

Но нет, мяса я так и не дождался, а вот разговор получился обнадёживающий…

– Так какие проблемы вас привели ко мне? – приступил к серьёзной части моего визита отец Вениамин. – Рассказывайте всё по порядку. Но не торопитесь. И кушайте… вот чай с галетами. Обо мне старике все только и вспоминают, когда нужно решить какие-нибудь проблемы.

Я смиренно проглотил последнюю фразу священника и начал:

– Российские кризисы последних лет жизнь мою в этой стране сделали совершенно невозможной. Те деньги, которые сумел накопить во время горбачёвской оттепели, поглотил банк, в котором я их хранил. Вкладчикам однажды просто объявили, что банк обанкротился – и всё!.. Заработка не хватало на всё более дорожающую жизнь. Деньги обесценивались с космической скоростью. Пришлось распродавать ранее нажитое. До бесконечности это продолжаться не могло, ибо всё когда-то кончается. Так наступил момент, когда закончилось моё терпение. И я решил, что для того, чтобы выжить самому и спасти свою семью от голодной смерти, есть только один выход – покинуть своё отечество и поискать лучшей доли в другом месте.

– А почему вы выбрали именно Чили?

– В Европе я категорически не хотел оставаться. Мне претили её вечные политические проблемы, а с некоторых пор и экономические. Хотелось уехать куда-нибудь подальше на другой континент, а другим континентом, как правило, для россиян является Америка. Но Северная Америка мне не нравится, особенно США, ибо, я полагаю, что эту державу ожидают в будущем аналогичные с Россией проблемы. И вообще, мне всегда хотелось жить в какой-нибудь маленькой стране. Европейцу тяжело жить в Центральной Америке из-за жаркого климата и более всего для нас по климатическим условиям подходят Аргентина и Чили. Но Аргентина большая, а Чили имеет население всего около 15 миллионов. Так я и выбрал эту страну в качестве убежища для себя.

– Но ведь Чили принадлежит к странам третьего мира. Неужели вам не хотелось бы жить в более цивилизованном и богатом государстве?

– В более цивилизованном и богатом государстве, бесспорно, жить хорошо, надёжно, но нас там не ждут. Там больше проблем с оформлением документов. Почти невозможно получить вид на жительство. В латинских же странах, как я считаю, всё это решить гораздо легче. Въездную визу в Чили я получил настолько быстро и легко, что даже сам этого не ожидал. А прежде того ведь делал несколько попыток получить такую визу в более развитые страны, но все усилия оказались тщетны.

– Как же у вас получилось с чилийской визой? Другие мне рассказывали, что смогли из России попасть в Чили только через Аргентину.

– Не знаю, батюшка, как другие, но я в чилийском посольстве в Москве попросил встречу с консулом и мне её предоставили, где я повёл речь о политическом убежище.

– Вот как! А на каком основании?

– Я рассказал, что не мог заниматься своим профессиональным делом, какие имел проблемы с местными властями, милицией и ФСБ.

– Почему вы имели эти проблемы? Вы кем работали там?

– Работал журналистом в городской газете. С распадом прежней социалистической системы газеты перешли на самофинансирование. А это значит, что для того, чтобы выжить, нужно стало иметь больше читателей, покупающих газету, для привлечения которых необходимо делать более увлекательные материалы, то есть, писать о самом горячем, самом насущном, в том числе и о российской политике. Но, как известно, политика – дело грязное, тем более в России, и когда кто-то начинает ворошить эту грязь, власть имущим это не всегда нравится. На сей почве и возникли у меня проблемы.

– И что… вас сажали в тюрьму, истязали на допросах?

– Нет, до этого дело не дошло. Сталин давно умер, и положение, в связи с этим, внутри России несколько изменилось. Сейчас просто по неподтверждённому доносу людей не хватают и не бросают в лагеря. Можно стало до определённого предела даже критиковать нынешние порядки. Но когда переступишь черту – это становится чревато нежелательными последствиями…

– Вы, наверное, хорошо делали свою работу, старались для своих читателей, раз имели проблемы с властями?

– Я был посредственным журналистом, ибо меня так долго терпели официальные органы. Более талантливых моих коллег уже нет среди живых. Но в какой-то момент я почувствовал, что и мне небезопасно дальше оставаться в этой стране.

– Неужели наступила угроза для жизни? Как вы это определили?

– Начну с вступления. Я жил в маленьком курортном городке на юге России. В городе была всего одна газета, в которой работали четыре журналиста. Все мы для местного населения были персонами хорошо известными. Каждый журналист имеет сеть внештатных сотрудников и других носителей информации, благодаря которым он знает обо всём происходящем в городе. А те, кто много знают, всегда являются объектами, интересующими секретные и иные официальные службы. Так и меня, однажды, –  было это в 97-м году, – пригласили на беседу в ФСБ (так стало называться КГБ после распада СССР), где заместитель начальника городского отдела этого ведомства предложил мне сотрудничество с его «фирмой». Я категорически отказался. И нечего изумляться моей смелостью, просто с некоторых пор это зловещее ведомство значительно утратило свои позиции, и стало возможным без последствий отвечать отрицательно в диалоге с его сотрудниками. Конечно, опять же до определённого предела. Спустя полчаса после такой беседы меня отпустили, но порекомендовали хорошенько подумать над предложением и на следующем собеседовании надеялись встретить взаимность.

Рассказывая свою историю священнику, я живо вспоминал недавние события своей жизни. Нервы натянулись стальными канатами, адреналин наполнил нутро, в голове застучало, как в барабане, по которому беспрестанно бьют колотушкой. Я стал нервно вертеть в руках столовую ложку, которой только что ел постную монастырскую похлёбку. И вдруг… о, что я вижу! На тыльной стороне ложки была отчётливо оттиснута фашистская свастика. От неожиданности я чуть не выронил столовый предмет из рук, но вовремя спохватился и сделал вид, будто ничего не произошло.

А святой отец, заинтересованный моей историей, продолжал дальше расспрашивать:

– Ну и что было на следующей встрече? Они вас всё же вынудили работать на них?

– Следующей встречи не было. Мне удалось её избежать так. Моей напарницей по работе в газете, с которой я делал много совместных материалов, была одна опытная журналистка. Она много лет работала в нашей газете и очень многое знала, что творится в городе, скрытое от глаз обывателей. Между нами были очень дружеские отношения и она, как более опытная, опекала меня. Ей-то я и рассказал о своей заботе. Наталья, так её звали, живо посочувствовала мне, но прежде разъяснила, что, сотрудничая с ФСБ, я приобрету большие преимущества и перспективы, а также, неприкосновенность.

– Это хорошая «крыша», имей в виду, – напирала моя наставница. – Они способны прикрыть тебя в любой ситуации и от бандитских структур, и от официальных ведомств. Кроме того, можно гордиться, что именно тебе предложили сотрудничество, ведь эти люди не доверятся кому попало. Да и многие журналисты работают на ФСБ.

Но я не нуждался в подобной «крыше», отрабатывать которую нужно будет путём доносительства и наушничества. Я так прямо об этом и сказал Наталье. Она на моё такое откровение лишь покровительственно посетовала, мол, я наивный максималист и поэтому не могу пользоваться преимуществами, которые представляет судьба. И ещё она пообещала переговорить с начальником городского отдела ФСБ по поводу моего дела, чтобы его сотрудники оставили меня в покое. С того момента больше меня никто не вербовал.

– Так получается, что она сама сотрудничала с ФСБ, раз смогла решить так легко вашу проблему, – догадался священник.

– Об этом, батюшка, вслух не говорят…

***

И всё-таки вторая встреча с заместителем начальника городского отдела ФСБ капитаном Стрежекозой у меня состоялась, но вот в связи с чем.

Опять же, с Натальей мы «раскопали» один горячий материалец, где в неприглядном виде предстал предшественник КГБ – сталинское НКВД. Одна старушка, предвидя свою скорую кончину, решила исповедовать душу. А груз на ней был тяжкий. И написала бабка нам в редакцию письмо, в котором рассказала о страшном убийстве, невольным свидетелем которого ей довелось стать в пятнадцатилетнем возрасте.

…Шёл август 1942 года. Кругом бушевала война. Немцы заняли Краснодар, но перед тем советские органы НКВД успели всех политических заключённых, содержавшихся в краснодарских тюрьмах, собрать в один большой этап и погнали их пешей колонной в тыл. Заключённых кормили жидкой похлёбкой из гороховой шелухи, поэтому было много истощённых, ослабленных, которые, обессилев, падали и их тут же, согласно законам военного времени, пристреливали конвоиры.

Этап продвигался медленно, а немцы рвались вперёд, к Туапсе. Вместе с этапом двигался обоз, в котором находилось имущество и семьи комсостава. Дочь тюремного врача, пятнадцатилетняя Таня, тоже находилась здесь. Она была непоседой и её видели то в голове колонны, то в хвосте. Девочка перезнакомилась со всеми из этапа, лишь к заключённым не разрешалось подходить и разговаривать с ними. Наконец, колонна добралась до предгорий Кавказа и вступила в горячеключевские леса. А наступающие фашистские части уже были совсем рядом, самолёты бомбили отступающих. Много заключённых погибало от бомб.

Этапников гнали балками и ущельями на Хадыженск. Руководство торопилось, тревожась за своё имущество и семьи. И вот, поступила информация, будто Хадыжи заняли немецкие парашютисты. Что было делать? Руководящий состав пребывал в растерянности, собрались на срочное совещание, на котором и приняли зловещее решение…

Стояла тёплая летняя ночь с 12-го на 13-ое августа. Звуки близкой орудийной канонады, ставшей уже привычной уху, не нарушали сна. Но вот, в какой-то момент, в ночную симфонию вплёлся посторонний тяжёлый рокот. Таня проснулась от него и стала прислушиваться.

Звук тяжёлых машин доносился откуда-то из леса совсем рядом. Девочка незамеченной часовыми в темноте пробралась на шум. Взору её открылась большая поляна среди леса. По дальнему краю поляны бульдозеры вырыли длинный ров. Закончив земляные работы, тяжёлые землеройные машины выстроились на противоположном от рва краю поляны и осветили своими фарами площадку и вырытую канаву. При свете фар были видны руководители этапа, которые отдавали распоряжения. Появилась освещённая лучами направленного света первая партия заключённых, которых выстроили на краю траншеи. Конвой вскинул винтовки, раздались выстрелы и первые расстрелянные упали в яму…

Почти до рассвета трудились чекисты. Времени не было особенно тщательно заметать следы преступления, поэтому теми же бульдозерами поспешно завалили землёй трупы, отогнали технику назад на близлежащие буровые вышки, где её позаимствовали, и теперь уже налегке драпали к своим. Убийцы решили, что их кровавое деяние спишется на немцев. Но оказался свидетель. Знали о совершённом злодействе и нефтяники – жители близлежащих хуторов и посёлков. Позже, по прошествии многих лет, когда уже осыпались и заросли травой окопы и воронки, грибники нередко находили на роковой поляне человеческие черепа и кости. А однажды весной протекающая недалеко речка изменила русло и понесла свои воды через ту поляну, размыв часть рва, ставшего братской могилой. Тогда-то и выступило наружу множество останков расстрелянных здесь заключённых. Многие местные жители знали об этом, но молчали, держась, как говорится, от греха подальше.

Это преступление до глубины души потрясло меня, и мы с Натальей стали собирать материал, готовя журналистское расследование. Мы проявили большую активность: подняли на ноги прокуратуру, военкомат, городскую администрацию, задействовали активистов казачьего движения, по всей вероятности предки которых были расстреляны с этим этапом. Мы сделали запрос в Москву, в Главное управление ФСБ, с просьбой предоставить нам информацию о расстрелянном этапе. Ответ пришёл незамедлительный и категоричный, где сообщалось, что никакой этап в описываемое нами время и в описываемом месте никогда не формировался органами НКВД.

Выходило, что очевидцы бредили либо несли чушь. А как же множественные человеческие останки? Нужно было провести раскопки, чтобы представить вещественные доказательства. Этим мы с Натальей и были озабочены. А ещё готовили к публикации первую часть большой расследовательской статьи. В это время нас по отдельности и вызвали на беседу в городской отдел ФСБ, где потребовали, чтобы мы немедленно прекратили баламутить общественность и сеять крамолу в массы. Беседа была по-отечески заботливой и наставительной.

Но я был упорен и позже сказал моей партнёрше:

– Наташа, ты как хочешь, а я буду дальше делать этот материал.

Моя напарница была не менее упорной и решила тоже соучаствовать. Наша статья вскоре вышла в свет под заголовком «Спецпохороны в августе 42-го». И что началось после этого в городе! В редакцию стали приезжать и звонить родственники пропавших без вести во время Великой Отечественной войны. Многие хотели знать – где могила их предка. Материал получился громким. Статья была перепечатана одной из краевых газет. Мы продолжали своё расследование. Но почему-то главный редактор больше не давал автомобиль для выездов на место происшествия, на встречи со свидетелями и деловые свидания.

Кто-то незримый чинил препятствия.

В свободное от основной работы время (если таковое случайно оказывалось у всегда загруженного работой корреспондента), на собственные средства мы продолжали вести расследование. Но завершить его не удалось…

Вскоре мне главный редактор просто предложил уйти из газеты. Наталья тоже недолго там продержалась после меня.

***

Отец Вениамин в дрожащих пальцах держал пожелтевшую газету с крупно набранным заголовком «Спецпохороны в августе 42-го» и долго молча разглядывал меня, затем, пробормотал:

– И вас не упрятали в тюрьму? И ничего с вами не сделали?

– Как видите – я цел.

– Да, изменились в России времена. А раньше такое бы там не сошло с рук. Вон Солженицын писал в «Новом русском слове» как там расправлялись с ним и с другими диссидентами.

– Батюшка, Горбачёв дал нам вкусить демократии. При нём было рассекречено много умалчиваемой информации. Секретные службы были реорганизованы. Вот и стало возможным отдельным личностям проявлять свой норов.

– Да-да, поменялись порядки в России. Итак, что же вы хотите от меня?

Я почувствовал, что расположил к себе старика и что наступил самый благоприятный момент – теперь можно излагать свою просьбу. И я решительно начал:

– Отец Вениамин, у меня нет никаких знакомых в Чили, осталось всего около 300 долларов, я не знаю испанский язык, нет рабочей визы, нет жилья, где бы я мог остановиться. Прошу вас, помогите мне с жилищем. Когда-нибудь может быть и я вам пригожусь.

– Вы зря так рассчитываете на меня. Даже не знаю, чем могу вам помочь? Ну хорошо, я подумаю. Сейчас у меня мало времени, собираюсь в дорогу: умер один из русских – он старый и уважаемый прихожанин нашей церкви, и нужно ехать отпевать его в Вальдивию, это на юге Чили. Через три дня вернусь. К тому времени может быть удастся что-нибудь решить с вашим обустройством.

– Батюшка, а не мог бы я эти три дня где-нибудь здесь в монастыре подождать вашего возвращения? Мне абсолютно некуда податься. Хоть бы какой-нибудь угол, лишь бы было где переночевать.

– Хорошо, я поговорю с Юлией, чтобы она вас пристроила до моего приезда. А сейчас, до свидания. Мне нужно торопиться. Идите к Юлии, а я ей позвоню насчёт вас.

Глава 5

– Да, он мне позвонил и попросил, чтобы я вам помогла найти ночлег на три дня, пока батюшка приедет из Вальдивии, – сказала Юля. – Но я не хозяйка в монастыре. Надо идти к матушке Ульяне и спрашивать её разрешения. А она, если только узнает о том, что за вас ходатайствует отец Вениамин, то непременно откажет. Такие у них антагонистские отношения. Живут, как кошка с собакой.

– Юлечка, ну подумайте получше, вы ведь знаете здешнюю обстановку и только вы можете мне помочь, – жалобно взмолился я.

– Ладно, располагайтесь пока в нашей комнате: смотрите телевизор, вот печенье с кока-колой – угощайтесь. А вечером приедет мой муж Юра после работы, и мы с ним что-нибудь придумаем, чем бы вам помочь. Только из комнаты, пожалуйста, не выходите вас никто не должен видеть. А я пойду, мне нужно работать.

Я остался один. Стал рассматривать помещение – пристанище русских эмигрантов. Жилище было небольшое, вроде чулана, довольно скромное даже для такой маленькой семьи, состоящей всего из трёх человек. Единственное небольшое окно пропускало внутрь совсем немного солнечного света. Широкая двуспальная кровать занимала обширную часть пространства. Далее, в углу пристроили тумбочку с телевизором, а в смежном углу небольшой столик с парой старых стульев. Прямо под окном стояло обшитое материей потёртое кресло, в котором и умостился я. Да, ещё в дальней от окна стене, рядом с входной дверью, находился встроенный шкаф, где были, видимо, убраны остальные вещи, ибо в самой комнате было всё прибрано и чисто – заметно присутствие заботливой хозяйской руки. На стенах красовались развешанные иконки и семейные фотографии. Вот и весь внутренний интерьер.

Я попил кока-колы вприкуску с печеньем и стал смотреть телевизор. Но вскоре такое занятие мне наскучило потому, что для меня это было всё равно, что смотреть немое кино: действие вижу, а языка не понимаю. Так, незаметно сморила усталость, и я заснул прямо в кресле. Проснулся от звука открываемой входной двери. Пришла Юля вместе с другой молодой стройной женщиной европейской наружности. Пожалуй, даже слишком стройной. А по мне, так совсем худющей. У незнакомки были красивые миндалевидные, но отчего-то печальные глаза. Юля представила нас друг другу. Женщину звали Галиной, родом она из Украины. Новая знакомая столь активно приступила ко мне с вопросами, что я не успевал ещё ответить на один, как тут же следовал другой. Её живо интересовало всё: как люди сейчас выживают у нас, что кушают, есть ли работа, какова зарплата, стало ли медицинское обслуживание платным, пенсии выплачивают ли вовремя, не отменили ли льготы ветеранам Великой отечественной войны и т. д.

Чем я мог её порадовать? Она столь искренне переживала ухудшение жизни в России, что это недвусмысленно отражалось на её скорбном лице.

– У меня мама осталась на Украине одна, – поведала Галина. – А чем я ей могу помочь? Заработок имею небольшой, муж ничего не зарабатывает, сын учится в школе, сама посещаю курсы косметологов – и за всё надо платить: за обучение, за аренду жилья, за проезд в городском транспорте, за коммунальные услуги. На покупку продуктов питания денег почти не остаётся. Вот так нам сладко живётся в этой загранице.

– Но вы можете здесь хоть как-то изменить ситуацию, – возразил я, – а в странах постсоветского пространства это совершенно невозможно, там ситуация необратима. Всё усугубляется тем, что криминал обрёл значительное положение во всех сферах деятельности общества. Государственные же институты утратили свои позиции, да и вообще, слились всё с тем же криминалом, то есть, практически стали антинародными. Государство словно главной своей задачей поставило – уничтожение собственного народа: его и морят голодом, и травят химией, отняли многие социальные завоевания. Жизнь стала совершенно невыносимой.

– Что же мне делать? Как помочь матери? – на ресницах Галины заблестели слёзы. – Я слышала, что там есть случаи голодной смерти. Скажите, неужели это правда?

– Я лично ни одного такого случая не знаю, – пытаюсь успокоить расстроенную женщину, – но то, что пенсионеры готовят себе кашу из комбикорма, вот этому я очевидец.

– Как? – округлила глаза Галина. – Это такой специальный корм из зерновых отходов с химическими добавками, предназначенный для скота?

– Вот-вот, он самый.

– Но ведь его людям кушать нельзя. В организме могут произойти необратимые физиологические изменения, человек просто может тяжело заболеть.

– А что делать, если другого выхода нет? Ведь не умирать же в самом деле голодной смертью. Кроме того, наш народ и не к такому привык. Его так просто не возьмёшь.

Галина больше ничего не сказала, только уткнулась лицом в ладони и её плечи мелко-мелко задрожали. Минуту длилось тягостное молчание, его нарушила Юля:

– Так как же люди теперь там выживают?

– Многие торгуют на рынке: продают либо перепродают что-нибудь. Некоторые ходят в лес – собирают грибы, ягоды, дикие фрукты. Ещё есть охота и рыбная ловля, хотя дичи и рыбы всё меньше остаётся и её труднее становится добыть. А кто-то держит кур, разводит кролей или выкармливает поросёнка. Но самое главное – огород! Приусадебный участок – главная кормовая база населения.

– Непостижимо! Россия ведь – страна рискованного земледелия, там же трудно даже специалисту выращивать сельскохозяйственные продукты.

– А у нас все теперь стали специалистами сельского хозяйства, все сделались потенциальными агрономами. Жизнь тому обучила, – горько вздохнул я.

Наконец женщины вспомнили обо мне. И первой проявила заботу Галина:

– Ой! Вы уж извините нас – мы всё о своём. Наверное, кушать хотите?

Хозяйки засуетились, захлопали дверцы шкафа, на столике появились разные салаты, паштеты, фрукты и всевозможные заморские консервированные штуки.

Вот тогда-то я впервые отведал такой деликатес, как маринованные мидии. Они мне с непривычки не показались таким уж лакомством, это гораздо позже я оценил их вкус по достоинству.

А с Юрой я познакомился позже. С работы он пришёл поздно вечером, когда стало совсем темно. Это был миниатюрный крепыш. От него веяло здоровьем и энергией. Его облик представлял собой типичного нового русского: короткая причёска «ёжиком», камуфляжная жилетка военного образца на торсе, массивная золотая печатка на безымянном пальце. Муж Юли приветливо улыбался, сияя своими привлекательными голубыми глазами. С первого взгляда Юра располагал к себе собеседника. И потекли обоюдные расспросы: откуда?.. куда?.. зачем?..

Выяснилось, что этот миниатюрный крепыш бывший кикбоксёр, плавал матросом на российских рыболовецких судах. А однажды в Колумбии не вернулся с берега на свой пароход. Так начались его многолетние скитания в поисках лучшей доли. Перебывал он чуть ли не во всех странах Латинской Америки. И, наконец, добрался до Чили. Только здесь удалось более-менее успешно устроиться, да и то не сразу. Юра перепробовал массу профессий, применяемых преимущественно на чёрных работах. Его безбожно дурили, как и других русских, на нём бессовестно наживались, а он ничего не имел от своего труда. По его словам, во всей Америке царит ужасная эксплуатация, которая длится ещё с времен существовавшей здесь работорговли. Двенадцатичасовой рабочий день с одним выходным в неделю – обычное явление в этих краях. И к тому же, латиносы – такая порода, что так и норовят облапошить и не заплатить тебе за труд. А сейчас Юрий работает водителем многотонного грузовика в одной частной итальянской компании, которая обслуживает шахты в Антафагасте. Патрон приблизил его к себе, положил хорошее суэльдо, а по-нашему жалованье, доверяет самые ответственные перевозки и бывший кикбоксёр, наконец-то, почувствовал себя вполне пристроенным в новом мире. Так удалось воссоединиться с семьёй. Конечно, за достигнутые блага и платить надо соответственно: вставать в пять утра, около двух часов добираться до места работы, возвращаться домой затемно. Ничего в этой жизни не даётся даром. Но что значат эти жертвы по сравнению с тем, что пришлось хлебнуть в недалёком прошлом? Сейчас, знай себе, крути «баранку», не то, что прежде – возвращаешься домой, а перед глазами расплываются радужные круги от усталости и ноги подкашиваются, как у пьяного.

– Так-то, друг, – подытожил Юрий, – в мире капитализма если хочешь чего-то достичь, надо неимоверно потрудиться, испытать себя в разных качествах. И если повезёт… Правда, многие наши так всю свою жизнь посвящают этой самой погоне за удачей. В общем, так. Вставать мне завтра рано, а посему твою проблему решим следующим образом: сегодня ты спишь у нас. Хоромы, как видишь, не царские – придётся расположиться на полу. Здесь женский монастырь, мужчинам категорически запрещено находиться. Моя семья – случай исключительный. Посторонние не должны знать о том, что ты у нас ночуешь – иначе скандал. Но мы же не можем тебя оставить на улице. А завтра с Галиной что-нибудь решим. Она здесь, в монастыре, снимает маленький домик.

***

Мне постелили на полу. Я долго ворочался на своём ложе, но не от неудобств, а от проносящихся бешеным галопом в голове мыслей. Столько впечатлений за прошедший день! А в окне на чёрном фоне блистали молчаливые звёзды – вековые свидетели всех процессов, происходящих в мире. И под их пристальным вниманием мои взнузданные мысли обрели форму и сами собой сложились в рифму:

 

Звезда мерцает в вышине

на чёрном фоне…

Вы помолитесь обо мне

святой иконе

за то, что душу продал я

чужому бесу.

Сам создал, — каюсь вам, друзья, —

дурную пьесу.

Сюжет – избит, финал – далёк

от мысли мудрой.

Но всё же тлеет уголёк

в сей сивокудрой

и забубенной голове

с надеждой слабой:

как ветерок по мураве,

пригладит лапой

и путь укажет, наконец,

незримый Кто-то;

пусть назовётся хоть Творец,

хоть Квазимодо.

Когда бы подал ясный знак

в тумане бренном

Тот, кто из мрака пялит зрак

столь дерзновенно…

И есть о чём ему сказать –

я знаю точно, —

мне душу без толку терзать –

ведь так порочно!

Вновь набегает пелена

и застит звёзды…

Рука судьбы в мой мир сполна

вогнала гвозди.

Сколь ещё голову ломать

над смыслом жизни?

 

…и луч пытался уповать

на силу призмы…

 

А ведь была у меня перед отъездом на чужбину встреча с одним большим патриотом земли русской. Известным человеком был он в моём городе – возглавлял предприятие «Лесхоз», которое ведало лесными угодьями, простирающимися на многие километры вокруг. И произрастало там бессчётно деревьев ценных дубовых пород, на которые зарилось много желающих, готовых платить чистым налом за такое драгоценное сырьё. Но руководством региона был наложен строжайший запрет на вывоз дубовой древесины из страны, да и, вообще, рубка таких деревьев была жёстко лимитирована. Однако, из соседней Турции непрестанно пёрлись к нам всякие коммивояжёры и… тянулся беспрерывный поток лесовозов, увозящих национальное добро из России, хотя в этой самой Туретчине стоят нетронутыми целые леса точно такого же дуба. Берегут правоверные собственное наследие, а у нас по дешёвке скупают ценности, сойдясь в цене с русскими коррумпированными и алчными ответственными лицами. И строят себе роскошные родовые имения наделённые властью российские нувориши, обратившие народное достояние исключительно в свою частную собственность. Деньги текут к ним рекой, множа несметное их благосостояние.

А я едва сводил концы с концами в тот трудный период политических преобразований. И не хватало денег даже на отъезд за границу. Так и занесло меня на почве экономических недомоганий к предприимчивому хозяину местного лесного изобилия, назовём которого для непринуждённости повествования Петром Петровичем. Я просил у него некоторую сумму в долг под назначаемые им проценты.

Петр Петрович начал издалека:

– Вы знаете, молодой человек, когда я вернулся домой после службы в армии, ещё два года вынужден был ходить в армейском обмундировании, ибо не хватало средств, чтобы купить себе гражданскую одежду. Но я всё вытерпел. Добросовестно и бескорыстно трудился на благо дорогого Отечества. А вы позорно бежите, бросая Родину на трудном этапе её развития. Такие, как вы, готовы продать с потрохами родную Отчизну. Я люблю мою Россию и не дам вам денег. Лучше найдите себе применение здесь, ведь есть же русская поговорка: где родился – там и пригодился.

– К сожалению, уважаемый Петр Петрович, я не пригодился там, где довелось уродиться, – сдержанно признался я, глядя с пробуждающейся ненавистью в самодовольное мурло наставляющего меня на путь истины дорвавшегося до непочатой кормушки ненасытного «патриота».

– Вы просто не любите свою Родину и не хотите потрудиться для её блага. Иначе нашли бы себе дело. И не просили бы у меня взаймы.

– Да уж! Вам можно так говорить… А я имею другое мнение на этот счёт, – деликатно ответил я, про себя имея в виду сокрытую от непосвящённых сторону деятельности моего собеседника. Но он был прост, как лапоть, и не способен вдаваться в подтекст двусмысленных фраз. Делец обитал в апофеозе собственных радужных представлений о жизни.

– Эх, Сталина бы на вас! Он бы показал другое мнение…

– Достаточно уж для России Сталина. Народ так настрадался…

– Знаете! Бог ведь послал своего возлюбленного сына Христа на казнь ради спасения рода человеческого. Сталин – бог для России. Он взял себе право наказывать и миловать, и не побоялся ответственности – он пошёл на это ради блага своего народа.

Дальше говорить было бесполезно с этим типом, у него бронебойные аргументы… и все козыри в руках! Мне оставалось только откланяться и удалиться ни с чем.

Много их на Руси, таких оптимистов, ох много! С противотанковыми тупыми рожами и убойным менталитетом. И ничем не пронять таких. Заполонили всё, накопытили… и жить не дают всем прочим…

Глава 6

Спал я, как убитый. Снилась жена Марина, оставленная дома, в России. И разноцветные шары парили вокруг. И искрящийся звёздный каскад фейерверком рассыпался над нами. И такие мы были счастливые в том сне. Вот бы так наяву!.. А проснулся от какого-то щебетанья. Оказывается, это дочурка Юры и Юлии Машка вслух пересказывала какие-то испанские стишки.

– Доброе утро, Машутка, – прервал я её увлекательное занятие.

– Ну ты и храпел! Мама боялась, что игуменья услышит, она по утрам всегда делает обход, – непринужденно выложила малышка, смешно наморщив вздёрнутую пуговку носика.

– А где мама? – спросил я, почувствовав себя виновато, как кот, стащивший хозяйскую сосиску.

– Сбежала от греха подальше.

– Надо было меня разбудить.

– Я это говорила мамуле, а она не разрешила. Сказала: пусть спит – намаялся человек с дороги.

Стало неловко и я заторопился одеваться. А ребёнок продолжал:

– Мама сейчас помогает перебирать продукты в ларьке, как закончит работу – придёт. Твой завтрак, вот тут, на столе.

– Спасибо, Машка! Ты такая заботливая, – дипломатично заметил я.

Девочка, просияв пухлым личиком, вопрошающе распахнула свои глазёнки:

– А ты правда из Москвы?

– Ну, да, – подтвердил я. – Вчера только прилетел.

– И Красную площадь видел, и Кремль, и,.. и… и зоопарк? – живо заинтересовалась маленькая соотечественница. И, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Когда мы были в Москве, мама водила меня в зоопарк. И проезжали в такси возле Кремля. А когда мы недавно звонили бабушке в Россию, она сказала, что там сейчас зима. Это правда?

– Да. Мороз там 15 градусов и снег идёт, – подтвердил я.

– Странно это! – удивилась кроха. – Как такое может быть: здесь лето, а в России зима? Всё наоборот.

– Такая уж наша родина поперечная и ничего с этим не поделаешь, – сокрушённо констатировал я.

– Бедные! – искренне посочувствовала девочка. – И как они там?..

Беседу нашу прервала Юля. Она вошла с озабоченным видом, держа в каждой руке по полному пакету с продуктами.

– Ну, как спалось? – поинтересовалась хозяйка. – Слегка подкрепились?

– Да, спасибо. Как ни странно, но спалось в новом для меня качестве эмигранта довольно комфортно, хорошо. Жаль, что действительность не соответствует снам, – удручённо посетовал я.

– Ничего не поделаешь, Владислав, теперь надо окунаться в реальность. А она такова. Утром я успела переговорить с Кочерыжкиной Галиной, и она оставила ключ от своего домика, чтобы вы расположились там. Пойдёмте, я провожу. Она обещала сегодня вернуться с работы пораньше.

– Не знаю, как и благодарить вас. Вы мне уже столько помогли, Юлечка. Я вам так обязан!

– Ничего. Мы ведь соотечественники и должны помогать друг другу. В Чили наших так мало!

– И тем не менее, я вам очень признателен, – рассыпался я в благодарностях.

– Пойдёмте быстрее, пока матушка уехала по делам, а остальные ушли на молитву, – поторопила меня хозяйка.

Домик Галины расположился вблизи монастырских ворот и утопал в зелени и цветах. Весь фасад дома прикрывал тенистый виноградник. И весь домишко был небольшой, деревянный, аккуратный – прямо игрушечный. Внутри тоже было уютно и прибрано. На кухонном столе стояли прикрытые крышками кастрюля и пластиковая чашка, и что-то ещё, закрытое вафельным полотенцем. А ещё, тут же находилось объёмистое блюдо с разными фруктами. Поймав мой взгляд, Юля весело сказала:

– И это всё вы должны съесть до прихода Галины.

– Ну, женщины! – только и вымолвил я, наполняясь душевной теплотой до крайности.

Я остался в одиночестве и настало время обмозговать ситуацию. Итак, что имею в активе, кроме необузданных запросов и притязаний? Участие отца Вениамина, подающее некоторую надежду. А также, обрёл покровительство новых друзей – а это уже не мало. «Пока есть надежда – жить можно! – подытожил я. – Дальше будет видно…»

На столе нашёл кипу старых российских газет, удобно расположился с ними под виноградником за самодельным деревянным столиком и углубился в чтение. Насущные проблемы разлюбезного отечества живо разбередили душу, ведь я ещё продолжал жить той жизнью. Моё душевное состояние было сродни перелётной птице, покинувшей родное гнездовье. Так в раздумьях о прошлом и будущем скоротал время.

Галина пришла, как и обещала, пораньше. Вернулась домой вместе с дочерью Натальей. Дочь совсем не походила на мать, была гораздо крупнее, черноброва и черноока, говорила с явным хохлацким акцентом. Острый длинный нос несколько нарушал пропорции славянского типа лица. Но Наталья была молода, миловидна – ей только исполнилось двадцать лет, она носила миниюбку, короткую мальчишескую стрижку и умела кокетливо строить глазки.

– А мамка у нас дюже сердобольная, – познакомившись со мной, стала рассказывать Наташа. – Она всегда кому-нибудь помогает. Однажды, когда мы жили ещё в Аргентине, приютила двух наших моряков, сбежавших с корабля. Они прожили с нами два месяца, а в благодарность так прониклись любовью к мамочке, что по пьянке однажды приревновали отца и крепко побили его. После этого, правда, им пришлось спешно освободить нас от своего присутствия.

– Наташка, ты нашла что вспомнить, – зарделась Галина. – А вообще, они были довольно славные ребята. Ну, немного перебрали спиртного. С нашими такое случается иногда.

– Иногда! – согласилась скептически настроенная дочь. – Да у наших все проблемы от пьянки. Даже президент Ельцин выставил напоказ наш славянский национальный порок, когда в Лондоне в неблаговидном состоянии принялся дирижировать инструментальным оркестром. Вот посмешище на весь мир!

– А может он притомился от трудов праведных, – саркастически парировала Галина, – и слегка расслабился. Могут ведь быть у хорошего человека маленькие слабости?

– Вот так всегда ты находишь добродетели там, где их вовсе нет, – сокрушённо констатировала дочь.

– Это действительно правда, что у Галины доброе сердце. Лично я это испытал на себе, – со своей стороны подтвердил я. – Говорят, если делать добро людям, то оно и тебя не обойдёт. Дай бог твоей маме удачи в жизни!

– Спасибо. Вот уж этого ей как раз и не хватает.

– Да что ты всё представляешь в мрачном цвете? – накинулась Галина на Наталью. – Не так уж у нас всё плохо. Вот лучше послушай какие страсти творятся в России. Вот где полно обездоленных.

– Кто им виноват, мама? Раз терпят, значит, нравится такая жизнь.

– А что им остаётся делать, если правительство создало невыносимые условия для существования? Народ довели до состояния скота.

– Ну, на это ещё Ницше сказал: народ достоин своих вождей! Вон здесь латиносы как жестоко бьются с полицией, отстаивая свои интересы. А наши славяне невозможно трусливы, смелыми бывают только в пьяном виде. Лишь только отойдут от алкоголя – забиваются в щель, как тараканы, – навела критику девица.

– К сожалению, это так, – согласился я. – Но ведь не были же древние славяне такими смирными. Бились жестоко они с окружающими их многочисленными ордами врагов. И как сражались! Вон сколько захватили территорий.

– Выродился значит славянский дух у нынешних поколений, – стояла на своём Наташа. – Залезли в Афганистан, десять лет чинили погром в этой отсталой стране и посрамлённые перед всем миром убрались восвояси. Теперь вот Чечня. Залитая кровью крохотная горская республика противостоит гигантской российской военной машине. Вот чьё мужество достойно восхищения!

Девушка яростно сверкала глазами, видимо, её за живое задела эта тема. И вовсе это не значило, что она не любит свой народ, просто юное сердце более пылко восприняло проблемы соплеменников. Она не знала каким образом можно всё исправить в стране, но была уверена, что исправлять это надо. Так преданный пёс скулит и воет от безысходности, не в силах предостеречь хозяина от надвигающегося несчастья: он чует беду, но не может предупредить об этом. Ай, да Наталья! Раскритиковала собственный народ в пух и прах…

– А что собой представляют чилийцы и, вообще, латиносы? – тактично обратился я к Галининой дочке, в попытке сменить тему разговора.

– Если послушать наших, то все они бандиты, ленивы и сплошь идиоты. Но это не так. У меня много друзей среди латиносов и они более надёжные. Конечно, криминала здесь хватает – особенно в тех районах, где живёт побласьон. И это понятно – нет работы, скудное питание, отсутствие элементарных вещей для удовлетворения насущных потребностей. И наркомания оказывает своё отрицательное воздействие. У местных индейцев никогда не было ни рабства, ни крепостного права, поэтому они ценят свободу и готовы биться за неё, не щадя жизни. А обиду они никому не спустят. Во всяком случае «дедам» в армии портянки стирать бы не стали – гордость кавайеро не позволит этого. Им никакие «крёстные паханы» или иные авторитеты не могут быть указом. У нас бы таких назвали беспредельщиками. А они просто смелые, порой, до безрассудства. И гордые. А работают они настолько, насколько хорошо им платят. При достаточном вознаграждении ни один славянин за ними не угонится – они очень выносливы, сильны и активны. В свободное время любят от души повеселиться. Здесь на улице не встретишь угрюмых лиц – все открыты для шуток, смеха, веселья. Я прямо скажу: латиносы гораздо лучше наших во всех отношениях.

– А как чилийцы относятся к русским? Я слышал, что во время правления Хунты к Советскому Союзу здесь прививалась крайняя неприязнь. Пиночет в своё время выдворил всех советских дипломатов, – продолжал я свои расспросы.

– Всё Чили разделилось на два лагеря, – вмешалась Галина, – одни обожают Пиночета – это богатые и большая часть трудящегося населения, другие – это побласьон, те, у кого во времена Хунты погибли близкие, требуют суда над тираном. Но богатые здесь сильны, и они никогда не допустят расправы над своим вождём. В армии авторитет Пиночета непререкаем, а, как известно, генералитет не подчиняется гражданской власти. Иными словами, армия в латинском мире не управляется государством.

– Странно это как-то для нас, – изумился я.

– И тем не менее, для Чили это реально, – невозмутимо продолжала Галина. – Пиночет навёл в Чили порядок, поднял экономику страны на такой высокий уровень, что до сих пор здесь отмечают самый высокий ежегодный экономический рост во всей Латинской Америке. Такие громадные страны, как Аргентина и Бразилия терпят кризис, а Чили хоть бы что. Пиночет выполнил свою роль и добровольно оставил пост диктатора, хотя и сохранил за собой звание «виталиссимо» – вечный, значит. Так что, при необходимости он всегда может вернуться. А пока просто наблюдает невидимый за происходящим. И все это чувствуют. Но к русским здесь отношение, как и ко всем белым, подобострастное. Любой латинос мечтает стать белым. Для многих мы просто экзотические представители загадочной северной страны, где царствует вечная зима. Однако, коммунистов здесь не любят. Старшее поколение помнит правление Сальвадора Альенды, и в их памяти живы ещё издержки социалистического развития: длинные очереди в магазинах, острая нехватка предметов первой необходимости и вечные дефициты на всё. Сейчас память об этом неустанно поддерживается правящей властью в народе.

Немного помолчав, Наталья продолжила, обращаясь к матери:

– Мама, согласись, что нам и работу найти проще, чем коренному индейцу.

– Конечно! Ведь здесь любому дуэньо (хозяину) престижно, если у него работают белые европейцы.

– Что верно – то верно: завидуют они нашей белой коже. А если увидят блондинку да с голубыми глазами – это в их понимании верх красоты, – подтвердила Наталья. – Вон, твоя подруга Инесса Сорокина в России была обычной неприметной блондинкой, а в Чили стала известной супермоделью, даёт длинные интервью на телевидении и в газетах, встречается с сенаторами и в свои тридцать шесть лет вовсю продолжает сниматься в рекламных роликах.

– Да, Инесса сделала здесь блистательную карьеру, – мечтательно закатила глаза Галина. – Была воспитательницей одного из московских детских садов, а стала звездой.

В непринужденной беседе я пополнял запас своих познаний о незнакомой стране. Хотелось быстрее освоиться здесь, найти себе достойное место. Судьба дала реальный шанс, и я должен использовать все возможности, иначе не было смысла затевать всю эту авантюру в поисках лучшей жизни. Во мне всё ещё живы были воспоминания о советском периоде, когда я вообще не понимал для чего живу, в чём заключается лично для меня смысл существования. Зачем хожу изо дня в день на скучную рутинную работу без достойного вознаграждения за труд. Материальных ценностей не приобрёл, сбережений не накопил. Ни приличного автомобиля, ни уютной виллы, ни комфортабельной яхты… даже самого обыкновенного собственного домика не имел. По миру попутешествовать и то не было средств. Да и вообще, за границу не выпускали, чтобы мир мог увидеть собственными глазами. В моём случае, видите ли, папаша мой ещё при Сталине в лагере срок отбывал. Совсем не было стимула пребывать в таком несправедливом обществе. Как полоумный обрадовался я, когда Горбачёв изменил курс в развитии государства с социалистического на демократический, заявив о переходе на рыночные отношения, как во всех развитых странах. Откуда было знать, чем всё в конечном итоге обернётся…

Спать меня устроили на диванчике, на небольшой веранде с огромным окном во всю стену, из которого открывался прекрасный вид на величественные Анды. Живописный горный пейзаж удивительным образом вздымал во мне на высоту своих недосягаемых вершин бодрый дух и вселял надежду на успех. С этим состоянием возвышенности я и заснул, весьма удовлетворённый, как пират Сильвер, добравшийся, наконец, до заветного сундука с сокровищами.

Глава 7

Кроме дочери у Галины был ещё четырнадцатилетний сын Дима, который на время летних каникул уехал к отцу на юг Чили. Да! О главе семейства Кочерыжкиных надо рассказать отдельно. Это был, по жизни, практикующий неудачник. За какое бы дело он ни взялся, итог оказывался одинаков – фатальность неизбежно преследовала его во всех начинаниях. Измучившись от притязаний коварного рока на родной Украине и наслышанный о прелестях заморского рая, Николай решается и продаёт последнее, что у них осталось – приватизированную недвижимость в виде малогабаритной квартиры. На вырученные таким образом средства, наполненный трепетными надеждами, он со своей семьёй оказывается в… Аргентине. «Может быть католический бог примет меня благосклонней и воздаст за прошлые лишения», – надеялся про себя неутомимый преследователь удачи. Но и в жаркой стране приём оказался холодным. Оставшиеся за душой средства таяли быстрее, чем апрельский снег на солнечном пригорке и, чтобы душа не осталась бесстыдно голой, глава семьи принялся спешно искать хоть какую-нибудь работёнку. Наконец, фортуна позволила потрогать себя. В общем, Николая взяли матросом на какое-то допотопное корыто времён сотворения Ноева ковчега. Да и команда своим составом вполне напоминала подопечных библейского праведника, ибо и здесь, как говорится, было каждой твари по паре. Экипаж был жутко интернациональным: африканцы, арабы, латиносы, русские, индусы… Не ясно, как только всем этим разношерстным содружеством внимались команды, исходящие от капитана-аргентинца. Поистине, вспомнишь тут строительство пресловутого вавилонского объекта.

Однако, Атлантика изрядно потрепала ветхую посудину, и она с трудом добралась до берега. Зелёный от не проходящих приступов морской болезни, Николай облегчённо ступил на твердь новоявленного отечества. Теперь он точно знал, что не рождён для морской стихии. Компенсацией потерпевшему бедняге за причинённые лишения должно стать заслуженное вознаграждение. И он получил его. Может быть не в таком количестве, как хотелось бы, но всё же…

Осязание приличной пачки банкнот в собственном кармане придавало реальной уверенности и пробуждало угасшее было пламя надежд. Но жизнь полна неожиданностей. И, как поучал великий Дарвин, в биологической природе живых существ постоянно присутствует борьба видов за завоевание жизненного пространства, иными словами, сильный пожирает слабого.

Так вот, в морской гавани орудовала свирепая банда местных рэкетиров, в нежные объятия которых наш герой не преминул угодить прямо при выходе за территорию порта. Православный рок настигал свою паству и за дальними морями-океанами. Вернулся бедняга к своей благоверной Галине весьма солоно нахлебавшись, без гроша в кармане, да ещё с побитой физиономией. Пришлось, как всегда, смириться с непредвиденной утратой.

В общей сложности около двух лет погоремыкали Кочерыжкины в Аргентине, перебиваясь случайными заработками, пока окончательно поняли, что ловить им здесь нечего. Средств никаких не скопили, а то, что привезли с собой, растранжирили и стала реальной угроза уличной жизни. А они знали много своих соотечественников, ночующих в парках на скамейках либо в картонных коробках. Это были опустившиеся, грязные, с потухшими взорами мрачные личности, живущие подаянием и роющиеся среди отбросов в поисках куска насущного в смердящих помойках. Всегда страшно быть стиснутыми клешнями лихой безысходности. Во всяком случае, Николай был из таких, кто живьём не сдаётся. С некоторых пор был он наслышан о том, что через горный хребет, в соседней Чили, жизнь совершенно иная нежели в треклятой Аргентине. Вот туда и навострил лыжи наш неудачливый, но упорный авантюрист.

В новой стране на первых порах фортуна его приняла сносно: подвернулась работа водителем в русском монастыре, там же игуменья выделила для проживания семьи уютный небольшой домик. Но, как обычно, удача сопутствовала совсем недолго Николаю. Вскоре он рассобачился с хозяйкой монастыря, несогласный с тем, что кроме накручивания «баранки» его принуждают в свободное от исполнения прямых обязанностей время выполнять ещё и косвенные поручения, как-то: заменить сгоревшую лампочку, помочь монахиням перетащить какую-нибудь тяжесть, полить из шланга цветочную клумбу и прочее. Он это делать категорически не хотел без дополнительного вознаграждения. А матушка игуменья вечно плакалась, что ужасно скована в средствах. Ну и нашла коса на камень. В итоге, Николаю пришлось искать другое место работы. Так он оказался на юге Чили. Привлекла его туда одна семья русских староверов, предки которых ещё во времена существования Российской империи покинули негостеприимное отечество и перебрались в дикие дебри бразильской Амазонии. А затем, их многочисленные отпрыски разбрелись по всей Латинской Америке. В Чили главой староверской общины был некий Илья, он-то и сманил с собой Кочерыжкина-старшего. Старовер захотел в Чили развернуть собственное доходное дело – соорудить пилораму и изготавливать древесные стройматериалы. А для этого ему был необходим человек, сведущий в мирских промышленных технологиях. Позарился Николай на то, что Илья предложил ему стать компаньоном, для чего надо было внести финансовый взнос в разворачиваемое дело, чтоб затем иметь свой процент с доходов. А ещё его сманили выразительными рассказами о живописной дикой природе юга Чили и замечательных там охоте с рыбалкой.

Николай задолжал всем знакомым… Благо, что матушка Ульяна прониклась участием к Галине и оставила её жить с детьми в монастырском домишке. К извечным проколам своего благоверного Галина давно привыкла, а посему скромно трудилась парикмахером в небольшом салоне, постепенно погашая долги супруга. Кроме этого, она, также, содержала семью, оплачивала коммунальные расходы, да ещё после работы посещала платные курсы косметологов. Непостижимо, как только она сводила концы с концами при такой-то жизни! Видимо богатый советский опыт выживания в экстремальных условиях, заложенный генетически в программе её ДНК, оптимально ориентировал в пространстве. А что было делать? Назад все пути отрезаны: не осталось жилища на родине и нет денег, чтобы туда добраться, ибо полторы тысячи долларов стоит билет только для одного человека.

– Не знаю, что и делать? – блестя повлажневшими глазами, доверительно делилась со мною Галина. – Жаль престарелую мамашу, оставшуюся там, дома. Она постоянно жалуется на трудную жизнь, а мы ей ничем помочь не можем. Забрать же сюда, как видишь, тоже невозможно. Она думает, раз мы три года за границей, значит, уже достаточно разбогатели, а ей просто не хотим помочь.

– Конечно, – согласился я, – у нас бытует устойчивое мнение, будто за границей коврижки сыплются с неба.

– Ага! – оживилась Галя. – Только рот разевай. Скоро сам во всём убедишься.

Эта женщина хорошо знала прозу истинной жизни и её слова отнюдь не были голым пророчеством: я действительно очень скоро познал положение дел, – просто Галинин житейский опыт формировал в ней бытовую мудрость. А безысходности нет места там, где преобладает разум. В стихотворении «Вечности оскал» хорошо переданы все эти чувства:

 

Мне жизнь – как нерешённая задача

и предстоит ещё найти ответ.

А вечность злобствует собачьим

оскалом лет.

 

Судьба моя – несломленная крепость,

врагом не покорённый Брест.

Изображая на лице свирепость,

несу сей крест.

 

Пытаясь изваять ещё при жизни

себе монументальный бюст,

скрываю в беспардонном эгоизме

смятенье чувств.

 

Такое испытание на прочность! –

судьбой очерчен след.

И столь преград таит в себе порочность,

и столько бед!

 

Года эпоха складывает в вечность, —

в единый неделимый монолит.

Лишь бог уполномочен быстротечность

судьбы продлить.

 

Реальность – роковая неизбежность:

в конце пути отчётливей финал.

А безысходности пугающую внешность

мир проклинал!

 

Так и провёл я всё время до воскресенья в семье Галины, ожидая возвращения отца Вениамина. А в воскресенье с утра в компании своих новых друзей – Галины и Юры с Юлей отправился на воскресное богослужение в русской церкви с трепетным намереньем встретиться со священником и узнать коим образом разрешится моя судьба. Во дворе при церкви собралось человек пятьдесят народу, присутствовало много детей. Против небрежно одевающихся латиносов здесь, наоборот, все были опрятны, хотя и публика присутствовала разношерстная: были и так называемые «старые русские» – эмигранты первой волны, после Гражданской войны малыми детьми с родителями покинувшие взбаламутившуюся родину, и эмигранты второй волны – полицаи и власовцы, бежавшие с немцами после поражения, нанесённого им Советскими войсками, а также, присутствовали «новые русские», такие как я, в результате развала социалистической системы пустившиеся с дорожной сумой в поисках счастья по всему миру. Последние чувствовали себя полными изгоями, поскольку в отличие от эмигрантов предыдущих двух волн были неимущи и, к тому же, словно прокажённые, несли на себе чёрную метку коммунизма. Во всяком случае, такими их здесь считали. Старые эмигранты и их отпрыски с соотечественниками моего поколения почти не общались, и относились к вновь прибывшим с пренебрежением и нескрываемым презрением. Так, пожалуй, рабовладельцы американского юга относились в прошлые века к бесправным невольникам на своих хлопковых плантациях. Тем не менее старые русские вели себя чванливо, заносчиво, надменно. Новые же были гораздо проще в общении и радостно приветствовали друг друга при встрече.

Церковь в Чили для русской колонии словно лобное место – здесь все собирались и отсюда начинались все знакомства. Под лоно православного храма стекались верующие и неверующие представители некогда единой страны, а также, приверженцы иных вероисповеданий, ибо церковь для всех служила неким клубом, где можно было найти друзей, обменяться информацией, достать русские газеты и книги, наконец, здесь формировались мужские компании для того, чтобы весело провести выходной. Во всё это меня, по ходу, посвятили мои новые друзья. Незаметно Галина, как бы, представляла мне отдельных персон на этом своеобразном дефиле.

— Вот этот прямой старикан, – шептала тихонько мне она, – самый богатый, владеет медной шахтой в Антафагасте. Он делает в церкви самые щедрые взносы. А тот, невысокого роста, в элегантном дорогом костюме подвижный старик – Борис Гаузен. Его отец был белогвардейским генералом. Сам Борис воспитывался в Русском кадетском корпусе в Югославии – там кадетов поместили после разгрома Российской империи. Теперь этот генеральский отпрыск является учредителем так называемого «Кладбищенского общества», которое заправляет частным русским кладбищем под Сантьяго. Так что, не брезгует он зарабатывать на смерти соотечественников. Ещё этот делец вместе с супругой состоят в Церковном совете и пожертвования прихожан не минуют их проворных предприимчивых рук. А вот эта суетливая пожилая дама – самая вредная из всех.

– Которая? – увлечённый заочным знакомством, переспросил я. – Та, седая, с собранными буклей на затылке волосами, в допотопном чепчике на голове, с острым носом и злыми глазами, похожая на старуху Шепокляк из мультфильма?

– Она самая, – подтвердила моя собеседница. – Зовут Зоей Степановной, но за глаза все наши её называют Фельдфебельшей. Она привыкла раздавать команды, ведь является комендантом при церкви и состоит в Церковном совете. По-русски она говорит с сильным немецким акцентом и, поговаривают, будто во время Второй мировой войны служила фельдфебелем в фашистской армии. Страшно ненавидит новых русских, то есть, нас. С ней лучше не связываться, ибо у неё с нашим братом разговор короткий.

– А кто такая вон та чилийка под руку с мужчиной славянской наружности?

– Это Нелли Салас с мужем Сашей Гореловым. Она поэтесса, долго жила и училась в Питере. Её ребёнком родители увезли в Советский Союз. Отец Нелли был коммунистом в то время, когда в Чили произошёл путч и к власти пришёл Пиночет. Она славная и любит Россию сильнее, чем любой русский. А эта симпатичная молодая женщина с румяными щеками – Татьяна Лацко. Рядом с ней, в чёрном, – её мать. Лацков здесь целое семейство. Это какие-то дальние родственники отца Вениамина. Он старый – ему уже 84 года, а своей семьи нет. От одиночества и стал разыскивать хоть каких-нибудь родственников на родной Украине. Так и нашёл свою троюродную племянницу – мамашу Лацко, а та не заставила себя долго уговаривать – взяла да нагрянула с многочисленным своим выводком к объявившемуся богатенькому дядюшке. Теперь она в русской церкви всё подгребает под себя, и батюшка стал послушен её воле. Хищница терпеливо дожидается его кончины, чтоб однажды завладеть наследством. После нищего существования в прошлом эта дама узрела реальный намёк фортуны и цепко ухватила за хвост удачу. Старшая дочь Татьяна поёт в церковном хоре, а мать контролирует все батюшкины контакты. А сейчас быстро прикрой меня от того прыткого старикашки, – вдруг забеспокоилась Галина, прячась за мою спину.

По церковному двору бодро шёл разбитного вида дедок, щегольски одетый, при галстуке и в костюме нараспашку. Он весело шутил и заговаривал со всеми без разбора присутствующими, особенно уделял внимание женщинам. Те с визгом отстранялись от его похотливых объятий. Но уж если кого тот успевал захватить, то облобызать норовил весьма активно.

– Это Василий Иваныч, – шептала сзади Галина. – Как надоел он со своими приставаниями. Старый сексуально озабоченный козёл. Прямо настоящий маньяк. Пойдём скорее внутрь, сейчас начнётся служба. А после подойдём к батюшке насчёт твоего дела.

Глава 8

Хоть русская православная церковь в Сантьяго и выглядела этакой малюткой по сравнению с местными величественными католическими кафедралями и иглесиями, но внутри было довольно просторно, ухожено и уютно. Традиционные иконы, блестя позолотой оклада, навевали умиротворяющий дух. Вид горящих свечей и запах плавящегося воска напоминали о давно забытом детстве. Невольно нахлынули воспоминания, как бабка потихоньку от родителей водила меня с собою в церковь… Прекрасная акустика способствовала восприятию обряда богослужения, голос священника доносился словно прямо с небес и стереофоническим эффектом охватывал со всех сторон каждого прихожанина. Впечатляюще исполнял песнопения и церковный хор. Здесь явственно ощущался дух истинного славянства, его вековая культура.

По окончании проповеди, присутствующие подходили к священнику и подобострастно прикладывались к кресту в его руке. Пристроился и я в конце очереди. Когда подошёл к священнослужителю и поздоровался, он сказал:

– Я вас давно заметил среди прихожан. Хорошо, что пришли и могу вас обрадовать. Я тут посоветовался с членами Церковного совета, и мы вам можем предложить для жительства комнату. Правда, там необходимо сделать ремонт, но какие нужно будет закупить материалы вы решите с Зоей Степановной, и она выделит для этого средства. Дом старый, находится при церкви, в общем, комендант всё покажет.

– Огромное вам спасибо, батюшка, – поспешил я поблагодарить попа. – Вы прямо спасли меня.

– Не стоит благодарности, сын мой. Мы христиане и должны помогать ближнему.

– Зоя Степановна! – позвал священник. – Подойдите сюда, пожалуйста. И ещё, я обращаюсь ко всем присутствующим: пожалуйста, кто может помочь чем-либо, обратите внимание на вновь прибывшего нашего соотечественника, раба божьего Владислава. Он нуждается в постороннем участии. Может быть кто-нибудь имеет возможность помочь ему в поисках подходящей работы? Не оставьте его без внимания.

Меня обступили сочувствующие, стали расспрашивать, знакомиться, интересоваться последними новостями, ибо я был для всех носителем самой свежей информации из Европы. Но все они были такие же, как и я неимущие, разница лишь в том, что немного раньше меня прибыли в Чили. А те, кто являлись имущими, то есть, эмигранты предыдущих потоков, отнеслись ко мне, кто с безразличием, а иные с откровенной неприязнью.

И тут, бесцеремонно оборвав все расспросы, ко мне решительно подступила уже знакомая старуха Шепокляк или, как её здесь называли, Фельдфебельша.

– Так! Это вы Владислав? – скороговоркой начала она. – Что здесь стоите? Быстро идите за мной. Я покажу вам вашу комнату.

– Подождите, Зоя Степановна, я хочу Владиславу предложить работу. Мне надо с ним договориться, – решительно попытался вставить огромного роста мужчина с неаккуратно подстриженной бородёнкой.

Но не тут-то было, Фельдфебельша явно владела всей полнотой инициативы. Она всё жёстко расставила по своим местам:

– Это ты опять, Чикин, лезешь не в свои дела? У меня нет времени болтать тут с вами попусту.

И обращаясь ко мне, властно буркнула:

– Пойдёмте!

Мужчина, которого назвали Чикиным, лишь сокрушённо махнул рукой. А я сразу же уяснил для себя, что лучше уж молча повиноваться в данной ситуации. Тем временем Фельдфебельша показала место моего пристанища. Это был старый аварийный двухэтажный особняк из красного кирпича. В нём давно никто не жил. Строение расположилось в соседнем с церковью дворе, там же находилось и другое совершенно новое четырёхэтажное здание, где поселились престарелые обитатели из старых русских. Сама комендантша здесь же занимала одну из квартир нового дома.

Моя же комната была в столь запущенном состоянии, что от первого впечатления буквально отвисла челюсть. Там были выбиты стёкла, отсутствовала дверь, штукатурка во многих местах обвалилась, краска отстала от стен и свисала, закручиваясь спиралью. Потолок был испещрён сетью трещин. Неровный бетонный пол оказался волнистым и в выступающих бугорках неизвестного происхождения. Насмешкой к столь печальному интерьеру казалась приклеенная скотчем к стене цветная картинка изумительного неаполитанского пейзажа с видом на море. Посреди комнаты валялись горы хлама, поверх одной из которых красовалась огромная дохлая крыса.

– О — о — о! – жалобно простонал я.

Шепокляк тут же уловила мой эмоциональный настрой и решительно атаковала, прожорливая, как анаконда:

– А что вы сюда приехали, на всё готовенькое, да? Дома надо было сидеть. И, вообще, вы думали, когда сюда ехали?

– Да, представьте себе, я два года думал, прежде чем решился на этот отчаянный шаг и… – попытался я защититься.

– Что вы мне грубите? – завизжала старуха. – Вас тут облагодетельствовали, а вы ведёте себя по-хамски. Едут тут к нам чёрте кто, прости меня, Господи.

И, уже обращаясь снова ко мне, прошипела:

– А вы лучше бы убирались к себе назад.

– Я на последние средства приехал сюда и мне не на что вернуться назад даже если и захочу, – униженно пробубнил я.

– Вы надеетесь, что здесь вам кто-нибудь поможет? Не будет этого никогда, – неприязненно визжала карга. – В последнее время столько вас приезжает. И чего вам не живётся в своей советской России? Достроились до своего Коммунизма и что теперь? Каковы ваши результаты? Чего добились? Просите помощи у нас.

– Я никогда не был коммунистом и не разделял их идей… – позорно скиснув, жалобно промямлил я.

– Что вы не даёте мне слова сказать? – истерично взвилась старуха. – Вот оно ваше коммунистическое воспитание. Ох, как опустилась бедная Россия. Скатилась – дальше некуда.

Она долго ещё с остервенением леопарда, терзающего поверженную жертву, изголялась надо мной в том же духе. А я крепко уяснил для себя то, что мне здесь уготована роль бессловесной жертвы и, единственно, остаётся только терпеть. Свирепая хозяйка, вдоволь насытившись расправой, только после этого выдала мне какой-то ржавый ключ и сказала, чтобы дверь от комнаты я сам потрудился поискать: она, должно быть, валяется где-то здесь.

Изобразив на лице виноватую улыбку, я мстительно затаил про себя:

– Эта старая стерва просто издевается надо мной. Но ничего, даст бог, будет и на нашей улице праздник.

Я испытывал к ней симпатию, как к отвратительной земляной жабе, но вслух пролепетал елейно:

– Огромное спасибо, Зоя Степановна. Я вам столько доставляю беспокойства. Вы уж извините, я совсем не знаю здешних порядков. Но буду стараться, честное слово…

– Все вы тут прикидываетесь овечками, а потом творите такие безобразия. В общем, так! Платить каждый месяц за свет и воду будете мне. Газ покупайте сами, – несколько успокоившимся тоном объясняла дальше старая ведьма. – Домой возвращаться должны не позднее двадцати двух часов.

– Но позвольте! – опять встрепенулся я, почувствовав себя ущемлённым в правах. – Батюшка сказал, что первые два месяца я не буду ничего платить. Мне дают возможность за это время решить проблему с трудоустройством.

Лучше бы я родился немым… Как её передёрнуло!

– Запомните раз и навсегда! – отрезала Фельдфебельша. – Здесь командую я. Батюшка распоряжается пусть там, у себя на горе. Я в его дела не суюсь. Он сюда приезжает только исполнять службы, вот пусть и занимается своими обязанностями. Нашёлся тут мне хозяин! А вы имейте в виду: если я ещё раз услышу что-нибудь подобное – вышвырну вон.

Долго ещё, кочевряжась, визжа и брызжа слюной, комендантша воспитывала меня. Я же с позорно поникшей головой терпеливо внимал всю её словесную тираду. Наконец, умаявшись, ведьма прекратила меня терзать и с гордым видом победителя удалилась восвояси. Я же понял, что юдоль страданий не ограничилась для меня пределами России.

Оставшись один, я потерянно предался унынию:

– Кругом грязь, кучи мусора. С чего начинать? Где взять лопату, веник и прочее?..

Безысходность, хоть плачь, обуяла сознание. Состояние самоубийцы, суицидом решившего свести счёты с жизнью, охватило меня. Помощи ждать было неоткуда.

Но тут мои горькие мысли неожиданно прервали. На пороге жилища появилась знакомая уже крашеная блондинка с молодым мужчиной. Мужчина был в обтягивающем спортивном костюме фирмы «Адидас», что невыгодно выставляло его безобразную фигуру с непропорционально широким задом, а брюшко несуразно топорщилось, словно под штанами он спрятал подушку. Лицо неприятного субъекта было невыразительно и отдавало слащавой приторностью. Такие люди улыбаются, когда это нужно, а не когда им этого хочется. Примерно так улыбаются гробовщики. Мы наскоро познакомились. Он оказался мужем Ирины Николаем Долгушиным. Как выяснилось, это Зоя Степановна дала им указание разобраться со мной и выяснить что нужно для производства ремонта в аварийной комнате.

Осчастливленный столь тёплой заботой, я несколько ожил:

– Лопату бы мне какую… да веник ещё неплохо бы…

Николай бабьим голосом пропищал:

– Пошли с нами на склад – там поищем всё необходимое.

Мне выдали шанцевый инструмент, пластиковые мешки для сбора мусора и ещё постель: старый поролоновый матрац, потёртое одеяло и пару застиранных простыней. Кровать посоветовали подобрать, порывшись в других комнатах среди брошенного хлама. Там я нашёл ещё и ободранную старую тумбочку да допотопный стол с точёными тумбами-ножками, будто поражёнными слоновой болезнью. С напористостью муравья впрягся в работу: до ночи выгребал мусор, складывал его в пластиковые мешки и выносил за ворота. А утром мешки должна забрать мусороуборочная машина.

Как ни старался, сразу выгрести весь мусор не удалось и на ночлег пришлось устраиваться среди оставшегося хлама. Ночью просыпался от какой-то возни и писка – это кошки охотились на серых грызунов, в изобилии обитавших в заброшенном доме. Ночь прошла в тревожных кошмарах. Снился древний замок с привидениями да всякие вампиры.

В течение двух недель пришлось заниматься ремонтом своего жилища. Ежедневно навещали то Фельдфебельша, то Борис Гаузен, то Ирина с Николаем. Зоя Степановна, видимо, оценила моё усердие – стала любезно отвечать, когда я с ней здоровался. От скуки Долгушины приблизили меня к себе. Им самим не хватало общения и по вечерам они приглашали к себе на посиделки за чаем, посмотреть телевизор, поболтать. У них я и познакомился ближе с семейством Лацко: самой Любовью Александровной, старшей дочерью Татьяной и её супругом Сергеем, а также, младшей дочерью Ольгой и её мужем Игорем Стратовичем. Дочери были по нескольку лет замужем, но детей до сих пор не завели. Пристроены все были хорошо. Татьяна давала уроки русского языка на дому богатым чилийцам, интересующимся русской литературной классикой и пожелавшим знакомиться с ней на языке оригинала. Сергей работал инженером в чилийской авиакомпании «Ланчили» и очень хорошо зарабатывал. Жили Татьяна и Сергей вместе с Любовью Александровной в солидном собственном доме, подаренном отцом Вениамином. Младшая Ольга работала продавцом в большом ювелирном магазине. Муж Игорь Стратович держал ювелирную мастерскую на дому и промышлял золотом и драгоценностями. А жили Стратовичи со мной по соседству, в новом здании, среди его престарелых обитательниц. Так что, на жизнь им более чем хватало. Но мамаша Лацко была алчна и нацелена на гораздо большее. Она являлась главным координатором всех отношений семейного клана. Этакий дон Карлеоне в юбке.

Вскоре я стал вхож в круг Лацков и мне начала покровительствовать Татьяна. Ей нравилось беседовать со мной о философии жизни, поэтому они меня часто брали с собой, когда отправлялись куда-нибудь поразвлечься: на природу, в ресторан или на чью-нибудь квартиру.

А однажды случилось такое, после чего я удостоился полного доверия и уважения этого семейства. Произошло всё так. Был субботний вечер. Я сидел в одиночестве в своей комнатушке и штудировал испанский. Это было насущной жизненной необходимостью вдали от родины. За два месяца моего пребывания в Чили углубил свои лингвистические познания настолько, что вполне обходился без посторонней помощи при уличном общении с местным населением, а также, моего словарного запаса уже хватало для общения с продавцами в магазинах, где я покупал продукты.

С улицы прозвучал настойчивый автомобильный сигнал, который вывел меня из состояния сосредоточенности. Я сразу узнал звук «Фольксвагена» Сергея Лацко. Высунувшись в окно, увидел всю компанию в сборе. Рядом стоял и автомобиль Долгушина. Татьяна приветливо махала мне из окна своего авто, а Игорь из долгушинского «Фиата» нетерпеливо позвал:

– Влад, давай скорей собирайся! Поехали с нами «отвисать». Таня забила тебе место рядом с собой.

– Сейчас, я только оденусь, – с готовностью отозвался я.

Быстро скинув домашние шорты, облачился в джинсы и футболку. Весь мой наличный капитал составлял 80 долларов. Деньги, что привёз с собой из России, давно были прожиты и существовать приходилось на те небольшие средства, что благодаря заботе святого отца, мне выделяли из церковной казны. Я подозревал, что это всё та же Татьяна посуетилась насчёт меня. Она была любимицей главного церковного служителя и поп охотно исполнял её прихоти. Но как бы то ни было – мне здесь не дали погибнуть голодной смертью.

Я сунул в карман двадцатидолларовую купюру на всякий случай, хотя знал – платить за всё будет Серёга. Друзья встретили весёлыми шуточками, и я умостился на оставленное мне место на заднем сиденье, позади Татьяны. Внутри грохотала музыка. Моими соседями оказалась молодая чета – Макс и Алина. Макс – чилиец, он учился в Киеве и там женился на украинке Алине, которая теперь работает с Сергеем в одной авиакомпании, и они дружат семьями. Все уже были навеселе. Одна Татьяна, как всегда, была рассудительна и уравновешена – она не переносила алкоголя.

– Поедем в «Ринконсито Мапуче», – предложил Серёга.

– Нет — нет! – замахала руками его супруга. – В прошлый раз ты так перебрал, вёл себя очень развязно и непристойно. Разбил графин с вином и залил всю скатерть, а официанту нахамил.

– А зачем он меня толкнул? – оправдывался виновато муж.

– Ты что, дорогой? Это я шла сзади тебя, а не официант вовсе. И никто не виноват, что ты, как всегда, перебрал вина. Сам растянулся без постороннего вмешательства посреди прохода, а обвинил официанта. Устроил пьяный скандал. Стыдоба! Какой кошмар! Нет, я больше ни ногой в этот ресторан.

– Честно сказать, мне и раньше не очень нравилось в «Ринконсито», – кисло согласился с женой Серёжа. – Заведение – так себе, просто кабак.

– Тогда давайте махнём в «Касу дона Мигеля», – предложила Алина.

– Принимаем! – охотно подхватила предводительствующая Татьяна.

И мы устремились к цели. Позади следовал ведомый «Фиат» Долгушиных.

***

Ресторан «Каса дона Мигеля» состоял из большого зала, а по периметру располагались отгороженные секции, по четыре столика в каждой. Одну из таких секций мы и оккупировали. И потекло веселье, пропорционально которому текли и напитки в наши жаждущие уста. Но я избегал крепких спиртных напитков и довольствовался лишь пивом. Татьяна была солидарна со мною. Серёга же чаще всех прикладывался к бокалу. Наша шумная компания жаждала развлечений. Кроме питья, болтовни и танцев в данном заведении ещё практиковалась такая забава: на стену вешали мишень и в неё метали заострённые кисточки-дротики. Соперники заключали пари на небольшие суммы либо на стопку вина. Алкоголь побуждал к азарту, среди нас разгорелись страсти. Все увлеклись игрою. Долго никому не удавалось поразить «десятку». Наконец, мне дважды удалось попасть в цель, ведь я был трезвее остальных. И затем, Татьяна добилась успеха. Это ещё больше раззадорило мужскую часть нашей компании. Мы с удвоенным рвением участили броски по мишени. Серёга проигрывал больше всех. Он непрестанно доставал из заднего кармана брюк бумажник и отдавал очередной проигрыш победителю. Его тугой портмоне небрежно торчал из кармана.

Откуда среди нас появился вдруг этот шустрый кучерявый латинос – так никто и не понял. Он что-то темпераментно лепетал по-испански, размахивая распочатой бутылкой кубинского рома.

– Он предлагает с ним выпить, – перевела мне Алина.

Все отмахнулись от назойливого незнакомца – выпивки у нас своей хватало и друзей было тоже достаточно. Юркий индеец навязался к Сергею. Он страстно корректировал Серёгины броски и глубоко переживал неудачи. Этот маленький вертлявый чилиец явно мешал нам веселиться, но сам того не понимал. В Латинской Америке назойливость аборигенов порой переходит все границы и к этому невозможно привыкнуть.

А новоявленный друг всё более покровительствовал Сергею. Теперь они выступали ассиметричным дуэтом: могучий голубоглазый блондин ростом больше метр восемьдесят и смуглый низкорослый коротконогий индеец.

– Давай, давай, амиго! – суетился азартный чилиец. – Санта Мария не оставит нас без удачи.

– Сейчас я… – пыхтел распаренный состязанием наш неудачливый друг, делая в очередной раз замах.

– Карамба! – чертыхнулся смуглый. От негодования ром из его бутылки выплеснулся на пол. – Пробуй, амиго, ещё!

Сергей размахнулся снова… В этот момент прыткий латинос быстрым движением выдернул бумажник из кармана Сергея. Однако, размятый физическим упражнением, наш друг успел ухватить вора за шиворот. Но тот был готов к такому повороту событий. Индеец мгновенно разбил бутылку о череп недавнего своего компаньона. Серёга охватил голову руками, и у него тут же из-под пальцев просочилась кровь. А ушлый абориген, исторгая ругательства, пустился резво через зал наутёк. Танцующие с безразличием уступали убегающему грабителю дорогу, даже не пытаясь его задержать. Такие уж здесь нравы: никто никогда не вмешается в чужую трагедию. В Чили воры орудуют кругом, мести их все боятся. Часто преступники бывают вооружены и не только ножами, но и пистолетами. И зачастую действуют в паре, обеспечивая первому номеру прикрытие.

В общем, всё произошло настолько быстро, что мы опешили от неожиданности. Тем временем вор удалялся всё дальше. Крик Татьяны вывел меня из замешательства, и я, подверженный охотничьему инстинкту, бросился вдогонку. Когда-то мне пришлось активно заниматься бегом и даже выполнить норматив кандидата в мастера спорта по лёгкой атлетике. Былая сноровка снова пригодилась. Мы бежали безлюдной улицей ночного Сантьяго. Неяркие фонари безразлично разбрызгивали неоновый свет, непричастные к посторонним страстям. Я неотразимо настигал налётчика, дистанция между нами постепенно сокращалась. Преследуемый часто оглядывался и непрестанно извергал проклятия на мою голову. Он чувствовал, что ему не удастся уйти от погони. Улицы в городах Латинской Америки – это сплошные коридоры и негде в них укрыться. Здесь, как я уже говорил, не бывает проходных дворов и открытых подъездов. Все двери наглухо закрыты даже днём, а окна защищены стальными решётками. Если есть небольшой дворик перед домом, то он обязательно обнесён высокой оградой, ощетинившейся неизменными остриями декоративных пик. Поэтому я неизбежно должен был настичь грабителя. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Случайность зачастую коренным образом меняет дело.

В тот самый момент, когда я уже примерялся для размаха кулаком, выбирая как бы поудачней сразить противника, – вдруг раздался резкий стрекот и впереди в улицу въехали два карабинера на мотоциклах. А в Чили карабинеров-мотоциклистов боятся все. Они действуют жёстко, бесцеремонно, решительно. Стреляют без колебаний и дубинки пускают в ход, не задумываясь.

– О-п-па! Этого ещё мне не хватало, – резонно оценил я ситуацию.

В планы моей потенциальной жертвы, видимо, тоже не вписывалась подобная встреча с блюстителями порядка. Мы одновременно перешли с галопа на шаг. Латинос затравленно сверкнул на меня яростными очами, и безнадёжно уронил под ноги нереализованную добычу. Я порешил за лучшее – подобрать Серёгин портмоне и спокойно развернуться в обратном направлении.

Карабинеры на скорости пронеслись мимо…

Вся наша компания стояла перед рестораном и была озабочена моим исчезновением. Хозяин «Касы дона Мигеля» униженно рассыпался в извинениях перед подвергшимися нападению в его заведении белыми иностранцами. Лацко монотонно кивал в знак согласия свежеперебинтованной головой. Никто не предполагал где искать меня и что со мной сталось. Но я появился сам, живой и невредимый, да ещё возвратил утрату. Меня обступили друзья. Серёга крепко обнял, а Татьяна расцеловала в щёки. Сергей отсчитал необходимую сумму и протянул хозяину ресторана. Тот пересчитал купюры и добрую половину полученной платы попытался вернуть назад. Но Сергей брать наотрез отказался. Заискивающе улыбаясь, латинос униженно благодарил.

В машине протрезвевший Серёжа досконально просмотрел содержимое бумажника и сказал воспрянувшим тоном:

– Ух! Слава богу, банковская карта на месте, иначе воры здесь действуют быстро – пока дождёшься утра, чтоб в банк заявить о пропаже, они ещё ночью через банкомат обчистят твой счёт. И карнет (паспорт) на месте. Все визитки важных персон тоже здесь. Спасибо, Влад. Ты прямо спас меня. Но как тебе удалось забрать всё это?

– Да, ничего особенного. Я почти догнал вора и он выбросил бумажник, а я его просто подобрал.

– Хорошо, что всё так закончилось, – вмешалась Татьяна. – Видишь, Сергей, до чего тебя доводит неумеренная тяга к выпивке? Из-за тебя мог пострадать и Владислав. Ты же знаешь, какие здесь воры коварные.

– А что Владислав? Думаешь не справился бы с этим шибздиком? – огрызнулся провинившийся супруг.

– Не сомневаюсь, что в честном поединке справится. Но воры здесь часто промышляют не в одиночку. А что, если бандит вооружён? – не унималась рассудительная Татьяна.

Серёга виновато подмигнул мне через зеркало заднего вида, мол, прости, дружище, сочтёмся как-нибудь при случае.

Тем и закончилась та наша ночная вылазка. После этого случая все Лацки прониклись ко мне искренней симпатией. Они стали помогать с переводами необходимых документов на испанский, которые постоянно требовались для легализации моего пребывания в Чили. Когда меня приглашали в какие-либо административные инстанции, Татьяна участвовала в качестве переводчика. Сама Любовь Александровна постоянно приглашала то на борщ, то на голубцы, а нередко и угощала свежими пирожками.

Всё складывалось для меня как будто обнадёживающе. Я отправил составленные Лацками куррикулумы (персональные анкеты) на разные предприятия, и терпеливо ждал предложений насчёт работы, которых до сих пор, к сожалению, не поступало. Это очень удручало. Однако, делать было нечего, здесь ведь не Россия и искать место работы принято подобным образом. Шло время, и я терял всякие надежды заполучить рабочее место. Было унизительно каждый месяц получать в церковной кассе, словно подаяние, выделяемую помощь. Этими беспокойствами я и делился со своими благодетельными друзьями. И вот настал день, когда Татьяна обрадовала неожиданной новостью:

– Вы знаете, Владислав, скоро из Арики в Сантьяго возвращается один наш знакомый, которому мы в своё время помогли устроиться здесь. Он имеет собственное дело: выполняет сварочные и монтажные работы. Если согласны, я поговорю с ним, чтобы он устроил вас у себя – ему непременно нужен будет помощник.

– И вы ещё спрашиваете моего согласия? Да я руками и ногами «за», – радостно заверил я. – Мне теперь любая работа в радость.

– Хорошо, я с ним переговорю. Кстати, он и жить будет с вами по соседству. Ему выделяют комнату над вами. С Церковным советом мы уже договорились.

Глава 9

Порядок, насколько это было возможно, я навёл в своей комнате давно. Выгреб весь мусор, отремонтировал места с обвалившейся штукатуркой, надраил дверные и оконные ручки, отмыл полы от застаревшей грязи, застеклил выбитые окна. Теперь, для наведения полного ажура, оставалось приобрести и наклеить обои да покрасить дверь, окна и полы. Но Церковный совет не спешил выделять на это дело средства. Я не раз обращался с этим вопросом к Зое Степановне, однако, та только отмахивалась от меня, как от назойливого комара. А сегодня я позвал к себе Бориса Гаузена и на месте всё объяснил ему:

– Вот, видите, заново оштукатуренные места бросаются в глаза грязными серыми пятнами. Нужно наклеить обои либо покрасить комнату водоэмульсионной краской.

– Да, я согласен с вами, – доброжелательно поддержал старик.

– На полах и оконных рамах в некоторых местах краска облупилась. Необходимо обновить облезшие места, – вдохновлённый поддержкой, продолжал я.

– Вот и займитесь этим.

– Я готов хоть сейчас выполнить эти работы, но у меня нет средств, чтобы приобрести необходимые для ремонта материалы. Мне отец Вениамин сказал, что Церковный совет выделит деньги для покупки всего необходимого. Вот я и прошу вас помочь мне.

– Почему вы ко мне обращаетесь, а не к Зое Степановне, ведь это она комендант?

– Да я уже несколько раз обращался к ней, но всё безрезультатно. Теперь вот к вам взываю, вы ведь тоже член Церковного совета. Если бы у меня была работа – я бы никого не просил и на собственные средства купил бы необходимые материалы.

– Ну, хорошо, я поговорю с Зоей Степановной.

Гаузен покинул аварийное жилище, оставив меня в одиночестве безнадёжно обозревать и дальше поле своей трудовой активности.

– Хорошо бы зашпатлевать вот здесь полы, чтобы скрыть появившиеся трещины и щели, – мысленно прикидывал я, определяя себе дальнейший объем работ. – А дверь лучше ошкурить наждачкой перед покраской и тогда она будет превосходно выглядеть…

Но тут мои мысли внезапно были прерваны громким бесцеремонным стуком в дверь. На пороге предстала этакой разъярённой мегерой комендант. Ее гневные очи во все стороны метали испепеляющие громы-молнии. Сам античный Зевс вряд ли устоял бы против столь яростных извержений гнева Фельдфебельши. А неистовая старуха всей мощью своей необузданной натуры обрушилась на меня – жалкое ничтожество, олицетворяющее собой в её глазах подобие оматериализовавшегося коммунизма.

– Что вы себе позволяете? – визжала она.

– ?.. – бессмысленно моргал глазами я, толком ничего не понимая, словно бербер, оказавшийся вдруг в заполярной Чукотке.

– Вам плохо здесь живётся? Хотите оказаться на улице?

– Может вы мне всё-таки объясните, наконец, в чём дело?

– Почему вы вымогали деньги у Гаузена? – гневно выдохнула Шепокляк.

– Зоя Степановна, вы понимаете, что говорите? Как я могу у него вымогать деньги? Просто я показал ему что ещё нужно отремонтировать в этой комнате и объяснил какие для того необходимы материалы. Он, кстати, со всем согласился.

– Надо же! Вот так смотрите и врёте бессовестно мне в глаза. Да как он может с вами согласиться, когда подобные вопросы решаю только я?

– Я по-вашему говорю неправду?

– Неужели вы думаете, что я поверю вам, а не Гаузену?

– Ну, давайте его позовём и разберёмся, – предложил я альтернативный вариант для разрешения создавшейся ситуации.

– Ах, вы ещё будете здесь права качать? – негодовала вредная старушенция. – Вот какими вас воспитала ваша советская власть. Я всегда знала какие они лживые все эти коммунисты.

– Зоя Степановна, причём здесь коммунисты? Мы о ремонте комнаты речь ведём.

– …а что, землю крестьянам в России ещё не отдали? – не слушая меня, продолжала своё Фельдфебельша. – Ведь как Ленин обещал! Так вот ваша народная власть вас же и морит голодом.

– Эх! Ваша правда, Зоя Степановна. Всё нищенствует наш народ, – тяжко вздохнул я с беззащитностью новорождённого оленёнка, только что исторгнутого из материнского чрева и тут же оказавшегося пред алчущей пастью голодного хищника.

– Это же просто уму непостижимо! Такая огромная страна, с непочатыми природными ресурсами – и нищая. Какие необъятные территории бесхозно пропадают. А люди голодные. Да раздай всем свободные земли и пусть устраиваются граждане на них. Народ станет на своих участках производить себе продукты для пропитания, а появившиеся излишки смогут выменивать на необходимые им промышленные товары или на те же деньги, чтоб покупать, что хотят. Если народ разбогатеет, то и государству прямая выгода от этого. Неужели не понимает ваша власть?

– Они нас не спрашивают. А вы говорите элементарные вещи, которыми, когда надо было, власть воспользовалась, дабы обрести поддержку масс. Теперь те, кто у власти, эти самые природные ресурсы растаскивают по собственным карманам, а людям даже жалкого клочка земли не дают в пользование. Так что, живущие после революции там простые люди больше всего пострадали и от коммунистов, и от последующих режимов. Но и тем, кто сумел вырваться из России, совсем не легко приходится на чужбине. Вы видите, как мы здесь беззащитны, – жалобно причитал я, делая тщетные попытки вышибить милосердную слезу из души у твердокаменной Фельдфебельши.

– Боже, и как ещё там народ до сих пор весь не вымер? – вопрошала у господа вредная старуха, а мне снисходительно бросила:

– Ладно. Я на этот раз прощаю вас. Но имейте в виду, больше не допущу, чтобы вы прыгали через мою голову. Соблюдайте правила субординации. Для ремонта уж потрудитесь на свои деньги купить материалы.

– Я ведь не нашёл ещё работу себе, и пока не на что покупать материалы. Как же мне жить в таких условиях?

– Ничего, поживёте. Вы привычны и не к таким условиям… – напоследок заключила злобная бабуся.

А я грустно задумался о тех условиях, в которых в течение жизни довелось пребывать:

 

Мы заплатили прошлому сполна –

ещё когда ходили в пионерах

и пусть сейчас иные времена, —

пусть не приковывают узников к галерам,

но избран сильными теперь иной подход, —

цивилизация клеймит нас изощрённей,

и выбивает почву мастерски из-под

наивных нас. И мир потусторонний

залогом стал грядущих перемен,

стал некой Меккой для поддержки духа:

мы получить надеемся взамен

земных страданий – райскую житуху,

обещанную всем на небеси.

Ссылаясь на непознанного бога,

уверовали в мистику, в связи

с чем и блаженны от звонка любого.

Шизофренией это всё грозит!

И рай для нас заказан в психбольнице.

Судьба ни есть какой-то там транзит

по сущему, и проще за границей

ещё раз попытать свою судьбу.

Клеймённый лоб и вырванные ноздри

не станут здесь причиною табу

на волю.

— И остались с носом монстры!

 

***

Леонид въезжал в ветхий особняк в среду, а перед тем с понедельника со своей женой Надеждой наводил порядок в выделенной им под жительство комнате. Я помогал новосёлам. Игорь Стратович, оказывается, был закадычным другом моего нового соседа и поэтому находился тут же. Лёня производил впечатление простецкого парня, работяги, обладал довольно скудным словарным запасом и часто разбавлял фразы забористой русской матерщиной. Сам он был невысок ростом, коренаст и неимоверно самоуверен, словно алхимик, разгадавший секрет философского камня. Однако, несмотря на простецкий вид, иногда на лице его проскальзывала хитрая хохлацкая ухмылка. Родом он был из Запорожья. Жена Надежда представляла собой болезненную хрупкую молодую особу, имела короткую спортивную стрижку, носила тесные юбки и короткие, оголявшие живот, футболки. Против мужиковатого супруга девица поистине выглядела принцессой.

Сосед сам завёл со мной разговор о работе. Татьяна уже его информировала в отношении меня. Мы сговорились о том, что когда определится объём работ, Леонид оповестит, и я должен буду приступить к обязанностям его помощника. Жалованье он мне положил самое мизерное, объяснив это тем, что, если обнаружит рабочая инспекция не имеющего права работать иностранца, – на него наложат крупный денежный штраф.

А ещё плакался он:

– У меня полный финансовый крах. Работы нет, а налоги душат. Я хотел подзаработать в Арике, проторчал там полгода, но лишь обзавёлся дополнительными долгами. Вот если дело пойдёт, и я раскручусь как следует, то со временем подниму тебе плату.

Ну что ж, я был рад и тем пяти тысячам песо в день, которые пообещал платить Леонид. Если буду занят на работе все рабочие дни, то набежит 25 тысяч в неделю. А этого, я уже знал, мне бы вполне хватило для сносного существования в Чили. А пока я был весь в ожидании.

***

По воскресеньям, после завершения церковной службы, а это происходило обычно около тринадцати часов, подбиралась дружная мужская компания, которая отправлялась завершить остаток воскресного дня в одном дешёвом ресторане. Ресторан назывался «Эстрейя» (Звезда) и находился в трёхстах метрах от русской церкви. Верховодил тут уже знакомый мне разбитной старичок Василий Иваныч. Пригласил меня туда Юра. Мне всё равно по воскресеньям обычно нечего было делать и, чтобы развеять тоску, с удовольствием стал посещать «Эстрейю». Там, изрядно разогревшись дешёвым вином, мы предавались ностальгии, вспоминали прошлую жизнь, обсуждали текущие новости, выслушивали советы и просто спорили о том — о сём. Из всей компании я меньше всех потреблял спиртное, а посему более других усваивал услышанное.

Интересно было слушать Василия Иваныча. В свои семьдесят шесть лет он был необычайно подвижен, а в выпивке не уступал нисколько молодым. Он имел огромный и весьма интересный жизненный опыт. Я с вниманием слушал его рассказы, ему это импонировало и скоро мы очень подружили. Старик проникся таким доверием, что даже дал номер своего домашнего телефона, сделав для меня единственного такое исключение. Я звонил ему среди недели, справлялся о здоровье, спрашивал какой-нибудь совет.

А однажды я засиделся с Василием Иванычем допоздна в кабаке, остальные ушли раньше – всем надо было в понедельник рано утром вставать на работу. Вот тогда старичок особенно разоткровенничался со мной. Он жадно расспрашивал о России, глаза его увлажнились при этом. Срывающимся голосом он признался, что очень страдает по своей деревне на Орловщине.

– А какие там в садах сливы! – всхлипывал дедок. – Я так мечтаю покушать пирог с вышней. И ужасно хочется хоть один разок… ну хоть краешком ступни коснуться родной земли.

– Так в чём дело, Василий Иваныч? – недоумевал я. – Соберитесь и езжайте на родину.

Он тупо уставился на меня, будто не видя, долго молчал, а затем, словно очнулся:

– Не любите вы Россию, поэтому не поймёте меня.

– Почему это мы её не любим?

– Иначе бы не покинули родные края добровольно. А я вынужден был бежать. Надо было спасать свою шкуру.

Он снова уткнулся носом в салфетку, принялся вытирать глаза. Я от души успокаивал старика. Вдруг он поднял на меня глаза и спросил:

– Тебя как зовут?

– Владислав, – удивленно назвался я.

Старик сморщился, как от зубной боли… и неожиданно признался:

– Это ведь моё первое имя. И вовсе никакой я не Василий.

– Как так?

– Эх! Жизнь – сложная штука, друг, много гадостей преподносит нам. И мы по молодости лет, порой, делаем много ошибок, за которые потом расплачиваемся всю жизнь. Сделаешь необдуманный шаг, а потом весь век каешься. Так-то!

– Я пока до такой стадии, вроде, не дошёл…

– Ну и слава богу! А я испытал такое… Всё эта проклятая война.

– Так она давно уже закончилась.

– Только не для меня. Я будто всю жизнь под ружьём. В сорок шестом забрался в эту проклятую дикую страну, думал здесь заживу тихо, спокойно. Но нет же… Ох, как я люто ненавижу этих индейцев!

– Так почему же вы не уезжаете домой?

– Нет-нет! – испуганно замахал он руками. – Там меня не простили. Я ни здесь никому не нужен, ни там… Меня презирают. Но я не изменял своей родине. В этой проклятой индейской стране я живу большую часть своей жизни, но не принимаю гражданство. Я хочу умереть русским.

– Василий Иваныч, да что вы тут какие-то страсти нагородили? Я не пойму, что вам мешает вернуться домой.

– Молод ты и не поймёшь всего того… Ты знаешь, я ведь гвардии старший лейтенант Советской армии. Во время войны был командиром расчёта гвардейского миномета. Слыхал о «Катюшах»?

– Конечно. Ну и что?

– А то, что я должен был её взорвать… Мы застряли в болоте. Война к тому моменту почти закончилась. Наши войска окружали последние группировки немцев и добивали на их территории. Они разбегались по местным лесам и оттуда делали отчаянные вылазки. Я не успел отдать приказание, гитлеровцы подкрались к нам за деревьями незамеченными и внезапно набросились. Меня оглушили ударом автомата по голове. Очнулся я связанным, в каком-то подвале. Всех нас бросили туда. И пробыли мы в том плену всего-то два дня. Нагрянула наша пехота и нас освободили.

– И что же потом?

– Хрен с хвостом! Особист мне ни в чём не верил. Лепил какое-то дело об измене. В общем, арестовали – и в Россию, в лагерь. По дороге бежал. И сколько я натерпелся всякого, не приведи господь! А потом, здесь вот, работал на виноградниках, ремонтировал обувь, был часовым мастером, электриком, потом научился ремонтировать радиоприемники и первые телевизоры. Я даже держал собственную мастерскую по ремонту электробытовых приборов. И сколько эти проклятые индейцы меня дурили, недоплачивали зарплату, воровали моё имущество. Я всю жизнь с ними дрался. После войны в Чили было много русских – все они бежали сюда вместе с немцами. Это были предатели-власовцы и полицаи. Все собирались в церкви. Меня прозвали Комсомольцем и часто задирали. Я со многими тут дрался. Они были отщепенцами – предали свой народ, а я был осужден неправильно. Вот они меня за то и ненавидели.

– Я слышал, Василий Иваныч, у вас первая жена была немка, – поинтересовался я осторожно у разоткровенничавшегося собеседника.

– Да, это так. В молодости я был красивым, весёлым, на гармошке играл. Многие девки меня любили: и польки, и югославки, и немки, и швейцарки, и англичанки… А одна немка повесилась на шею: люблю, говорит, безумно. Она работала переводчицей здесь в немецком посольстве. Но я её потом выгнал – не мог немцам простить того, что они натворили в нашей России. В общем, у меня жена чилийка, бывшая карабинерша, сейчас на пенсии. Сын у нас есть совместный.

– Да, трудно вам пришлось. И как вы всё это носите в себе?

– Ой, не говори, друг.

– Василий Иваныч, а при Пиночете хоть легче вам жилось?

– Какое там! Однажды, помню, идём мы с другом подвыпившие по улице, а тут карабинеры облаву устроили на коммунистов – при Пиночете такое часто случалось. Короче, началась перестрелка, убитые стали падать. Как раз в это самое время и появился там один прихожанин нашей церкви, свой, русский. Он указал карабинерам в мою сторону и крикнул: «Это коммунист! Держите его!..» Ох, как я бежал тогда!.. через какие-то заборы на пути перемахивал… по крышам уходил… и откуда только прыть взялась?.. а сзади несколько раз автоматные очереди вдогонку… вся пьянка куда подевалась… Э-эх!

– И где теперь тот гад?

– Да, лет десять уже, как сдох. Меня чуть не угробил, а сам раньше сошёл в могилу. У беса теперь в кочегарке парится.

– Тяжело нашему брату на чужбине, – горько вздохнул я.

– Вам-то чего плакаться?

– Как: чего? У меня, например, проблемы с документами, виза заканчивается, могут депортировать в любой момент из Чили.

– Тебя депортировать? Знаешь кого высылают отсюда?

– Кого?

– Приехали, как-то, двое русских – отец с сыном. Никак не могли здесь устроиться. Написали плакаты, навесили их на себя и сели возле президентского дворца «Ла Монеда». Сидят, протестуют! Пришли полицейские, забрали их, посадили в камеру. Арестованные и там не успокоились, стали распевать революционные песни, «Интернационал» затянули. Поют день, поют другой… Полицейские позвали переводчика, тот послушал за дверью о чём поют в камере и перевёл, что в песнях те призывают к свержению власти. Ну, папу с сыном быстро и выдворили из Чили, предварительно хорошо намяв им бока. А тебя за что депортировать? Ты не представляешь никакой угрозы для этого государства.

Расстались мы в тот вечер очень поздно. Мне искренне жаль было несчастного старика. Вот как порой жестоко судьба обходится с людьми. А мы ещё стонем и плачемся над собственной участью. Куда нам до их страданий!..

Глава 10

Вскоре я ближе познакомился с Чикиным. Он являлся завсегдатаем «Эстрейи». Я тоже с некоторых пор стал регулярно посещать сей ресторан, чтоб там провести время со своими соотечественниками. Чикина звали Сергеем и был он этаким увальнем, ростом под два метра и весом в сто пятнадцать килограммов. Его одутловатое лицо, обрамлённое неопрятной криво стриженой бородёнкой, напоминавшей метёлку огородного пугала, вызывало в памяти комический образ мультфильмовского лешего, а невыразительно-блёклые выпученные глаза, цвета вяленой воблы, таили в себе какую-то туманную неопределённость, мутноватость натуры. От него исходил кислый запах то ли квашеной капусты, то ли мочёных огурцов. Да и весь его облик отличался стремительностью неуклюжего морского слона, оказавшегося вдруг на суше. Он неумеренно пил и преимущественно за чужой счёт. Вино заливал в глотку, как в прорву, и сколько литров напитков могло поместиться в его бездонное чрево, по-моему, даже сам он не ведал.

Чикин был хроническим пролетарием: постоянно пролетал, ничего не имел своего за душой и у всех просил денег взаймы. Долги отдавать не спешил и об этом все знали, поэтому никогда денег ему не давали. Но Сережа нашёл из этого оптимальный выход: он подвизался в церкви знакомиться с вновь прибывшими, охмурял им мозги россказнями о своей значимости в русской колонии. Это ему помогало разводить новичков на деньги. Но обо всём этом я узнал гораздо позже, а в настоящий момент просто общался с новыми друзьями. Мы азартно резались в подкидного дурака, разговаривали и потягивали дешёвое чилийское пойло.

– Давайте, мужики, скинемся ещё по «зелёной», – предложил Юрий, как заправский виночерпий, разливая по стаканам рубиновые остатки.

Все принялись шарить по карманам, зашуршали купюрами, на столе образовалась бумажная кучка. Василий Иваныч исполнял роль казначея: пересчитывал сбор и отправлялся в бар закупить следующую партию напитков, от себя добавляя сколько было нужно.

– А ты что, Чикин, опять хочешь проехать на халяву? – возмутился наш казначей.

– У меня сегодня нет денег, – галантно расшаркался Серёга, пытаясь казаться в доску свойским парнем. – Я на мели.

– Тем не менее, пить ты будешь больше других, – вскипел старик.

– Если не будете мне наливать, я просто посижу здесь с вами, поиграю в карты, – невозмутимо заявил Чикин.

– Ну, да! И как это будет выглядеть – я буду всем наливать, а тебя обносить? Так в русской компании не бывает.

– А вы не обращайте на меня внимания, пейте сами.

– Ох, ты и крохобор, Серёжа, – вконец разозлился Василий Иваныч, – Как тебе не совестно перед товарищами?

– Слушай, Василий Иваныч, ты выбирай выражения, а то за такое не посмотрю, что ты старик – смажу по морде.

– Смотри какой наглец – на старика руку поднимать… – ещё больше разъярился аксакал.

– Ну, это уже слишком! – вмешался Юрий. – В принципе, Василий Иваныч тебе правильно говорит. Что ты тут ломаешь комедию? Не хочешь сбрасываться – уходи. А старика мы в обиду не дадим.

– Пусть он извинится, – не унимался распоясавшийся наглец.

– Да пошёл ты… – отрубил Юра. – Извиняться ты должен.

– Ты-то что выступаешь больше всех? Руки не терпится почесать, боксёр? Смотри, я тебе их повыдёргиваю, – стал подниматься верзила во весь свой огромный рост. На фоне громадного Чикина Юра казался просто мальчиком. Перепалка перешла допустимые границы и приняла опасный оборот. Вот-вот половодье перехлёстывающих амбиций грозило снести сдерживающую плотину объективной пристойности.

– Вы что, мужики, охренели? – встал я между повздорившими. – Вон уже бармен косится в нашу сторону. Давайте, успокаивайтесь!

– Да я ему башку оторву, – быковал великан.

– Я за такого, как ты, козла уже отсидел однажды, – металлическим голосом отчеканил побледневший до стадии каррарского мрамора Юрий. – Сяду ещё раз, но найду способ, как тебя поставить на место. Всё! Я больше с тобой за одним столом сидеть не желаю. Тут и другие оторвались от карт и тоже потребовали, чтобы Сергей уходил – нечего затевать бучу из-за того, что не хочешь платить за выпивку. Все осуждали Чикина и ему пришлось покинуть компанию. Но перед уходом он пригрозил:

– Тебе, боксёр, я ещё припомню этот базар.

– Иди, иди. А будешь дёргаться, я не посмотрю на твои габариты – проткну тебе кишку.

– Да я тебя…бля… – угрожающе стал возвращаться Серёжа к столу.

Все мы повскакивали с мест. Явно должна была начаться драка. Конец её всегда непредсказуем, ибо мы находились в чужой стране. Визы у многих давно были просрочены и нам не улыбалось попасть в полицию, там разговор короткий: наденут наручники и под конвоем депортируют насильно в родное отечество, и тогда с запятнанной анкетой уже никогда не сможешь покинуть пределы своей страны. Вот так из-за банальной глупости можно лишиться открывшихся перспектив. Всё это мгновенно промелькнуло в моём мозгу.

– Давайте расходиться, – решительно предложил я. – Мы уже достаточно перебрали – на сегодня хватит. Лично я не хочу иметь дело с карабинерами.

– А что? Я нормально себя чувствую, – невозмутимо заявил зачинщик скандала, – могу пить ещё. Это у боксёра крышу сорвало.

– Знаешь, Чикин, кто ты есть? Ты – отхожее место! – разъярившись вконец, выдохнул Юра. – В другом месте таких, как ты, на парашу сажают. Если будешь выкобениваться и дальше, я тебя поставлю на понятия. Понял, мразь?

Во взгляде хама наступила разительная перемена. Налившиеся было кровью глаза стали блёкнуть и приобретать обычный свой рыбий вид. Чикин вдруг понял, что это не тот случай, когда можно запугать своей несоразмерной массой. Он откровенно струсил и, бормоча что-то себе под нос, наконец, позорно покинул зал.

Мы посидели ещё немного, без настроения допили оставшееся вино и разошлись. День был окончательно испорчен.

Так случилось, что из кабака я пошёл домой вместе с Сашей Гореловым. Он оставил свой автомобиль возле церкви, а я там жил. Саша стал интересоваться тем, как я устроился. Пришлось пригласить его в гости. Мне всё равно вечером было нечего делать, и я обычно скучал в одиночестве. Долгушины выдали мне во временное пользование маленький чёрно-белый телевизор – это и был мой главный собеседник.

– Влад, а ты неплохо устроился, – сказал Саша, оглядев моё скромное жилище. – Когда я десять лет назад приехал в Чили, чувствовал себя сиротой – здесь наших совсем не было.

– Как не было? А Зоя Степановна, Гаузен и много других русских давно живут здесь? – удивился я.

– Да какие они наши? – гомерически рассмеялся Саша. – Это отщепенцы, они в своё время предали собственный народ – служили немцам, а потом бежали со своими хозяевами подальше от заслуженной кары. Они наших люто ненавидят и всех считают коммунистами. Но, по правде сказать, в них затаилась озлобленность на нас из-за того, что мы не продавали свой народ – просто волею обстоятельств случайно оказались в чужой стране.

– Получается, они ненавидят нас из зависти? – предположил я.

– Пожалуй, так.

– Любят они покичиться перед нами своим дворянством. Однажды Гаузен достал меня этим. Принародно в церковном дворе стал мне рассказывать какие у него на кладбище знаменитые русские дворянские фамилии захоронены. Этим он откровенно намекал на то, что я быдло и отграничивал меня от себе подобных. Ну, это ещё я как-то стерпел, но, когда он сказал, что эти фамилии – цвет русской нации, я уже не выдержал. У меня оба деда погибли в войне с фашистами, защищая свой народ. Тут уж я вскипел и быстро поставил его на место, а с ним вместе и остальных дворянчиков, которые со злорадством слушали наш разговор и одобрительным молчанием выразительно поддерживали Бориса. А я сказал: «Лучшие русские фамилии лежат под Москвой, под Сталинградом, под Курском…И по всей Европе сложили свои головы лучшие русские люди, освобождая мир от фашистской заразы. А дворянство, которое ты так ревностно превозносишь, прогнило до такой крайней степени, что таких бравых генералов, как твой папаша, по всем статьям било такое беспросветное быдло, как я, и с позором вышвырнуло вон из России.

– Да, я представляю физиономию Гаузена в тот момент! – произнёс я восхищённо.

– После того случая он больше не заводит при мне подобных разговоров. Правда, передают, что за спиной поливает меня вовсю грязью. Не может забыть, подлюка, как прокололся однажды со мной.

– Это понятно. Злобствует от бессилия. Саша, я слышал, у тебя жена чилийка. Это правда?

– Да, это так. Она чилийская поэтесса. Делала переводы Пушкина, Есенина, Ахматовой и Цветаевой на испанский язык.

– А как вы познакомились?

– Во времена правления Хунты её родители бежали в Союз от расправы, а она в молодые годы вступила в коммунистическую партию. В Питере Нелли училась в университете, затем в аспирантуре, защитила кандидатскую диссертацию. А я пел в ансамбле песни и пляски Советской Армии имени Александрова. Она попала на наш концерт и там преподнесла мне цветы. С этого всё и началось. Она замечательный человек. Я тебя когда-нибудь познакомлю с ней.

– Мне было бы очень интересно с ней познакомиться, тем более, что и я тоже немного увлекаюсь поэзией.

– Она и без поэзии, сама по себе, интересный человек, ведёт столь активный образ жизни – полностью посвящает себя любимому делу, другим людям, что даже на себя у неё фактически времени не остаётся. Сейчас она болеет, а лечиться некогда: работает начальником отдела в министерстве дорог, возглавляет писательскую организацию одного из районов Сантьяго, поёт по воскресеньям в церковном хоре и пишет в свободное время.

– Когда она всё это успевает?

– Да, вот, успевает. А когда вернулась в Чили после изгнания, думаешь ей легко было? Все скоро узнали, что она приехала из СССР, а значит, как здесь понимают, она коммунист. Долго не могла устроиться на работу. Затем, с трудом нашла в одной шарашке место секретарши на мизерную зарплату – и это с её-то университетским образованием и научной степенью! И в русской церкви её встретили враждебно всё те же Гаузен с Зоей Степановной. Всё допытывались с ехидством не состоит ли она в чилийской компартии. Но Нелли человек решительный и заявила во всеуслышанье, что является заместителем Гладис Марин, ныне возглавляющей компартию Чили. Нелли истинная чилийка – бесстрашная и яростная с врагами, и она никогда не скрывает своей партийной принадлежности.

– Я знаю, сейчас компартия Чили вышла из подполья, многие её ветераны смогли вернуться из эмиграции. И чем они теперь занимаются, продолжают ли своё дело?

– Да, Нелли постоянно встречается с этими людьми, у них регулярно проводятся собрания. Моя жена дружит с Володей Тейтельбоем – соратником Сальвадора Альенды. Старику уже за восемьдесят, но до сих пор увлечён идеями Маркса.

– Саша, ведь Тейтельбой был членом правительства Альенды, а их всех Пиночет уничтожил. Как ему единственному удалось спастись?

– Это загадка истории. Во время переворота оказалось, что Володя находится за пределами Чили и вне досягаемости мятежного генерала. Может Володя внутренним чутьём угадал надвигающуюся опасность и вовремя улизнул, ведь он по происхождению еврей…

– А что, в Чили много евреев у власти?

– А ты как думал? Конечно, не так много, как в России, но хватает их и здесь.

– Это плохо?

– А чего хорошего? Вон, Москву все уже в России называют еврейским городом, а Кремль – синагогой. Нехорошо, когда в государстве на важных постах преобладает один народ, к тому же, не коренной национальности. Нам, славянам, уже нет места в собственном государстве. Я экономист с высшим образованием вынужден покинуть родную страну, так как достойную работу не мог себе найти, чтоб прокормить семью. Зато еврейство там обосновалось капитально, да притом в самой столице. И процветает. Русских загнали в резервации-деревни. Даже те евреи, что покинули страну в прежние годы, теперь все возвращаются, ибо вольготно чувствуют себя в нынешней России. А нам лишь остаётся довольствоваться, как тем червякам в анекдоте…

– Каким червякам?

– Ты не знаешь? Ну я тебе расскажу. Копошатся в дерьме два червяка – мама и сын. И спрашивает сынок у мамаши:

– Мама, а правда, что хорошо жить в яблоке?

– О, да, сы́ночка! Там такая сочная мякоть, такой аромат…

Сынок смолкает на некоторое время, а затем, опять приступает с вопросом:

– Мама, а правда, что хорошо жить в дыне?

– О, да, родной! Там такая сладкая мякоть…

Червячок капризно перебивает матушку:

– А что же мы всё в говне, да в говне копошимся?

– Что поделаешь, сыночек, такая уж она наша родина…

– Да, это уж точно! – вздохнул я с горечью. – Я слышал, поговаривают о том, чтобы ввести безвизовый режим между Россией и Израилем.

– Вот-вот! Евреи уже сделали Россию вотчиной Израиля, осталось это только узаконить, определив её придатком их государства, каким-нибудь штатом или кантоном. Они и едут-то в Россию лишь на работу, а семейные гнёздышки свои вьют за пределами этой страны. И хапают сейчас всё, что подвернётся. И вывозят за границу наворованное. А нас-то русских любят они как!.. И относятся к нам соответственно, как в одном анекдоте.

– В каком анекдоте?

– Да, приносит однажды сынок Абрама домой котёнка и говорит: «Он у нас жить теперь будет». Отец и спрашивает: «А как мы его назовём?» Сын говорит: «Я уже придумал – будем звать его Изиком». Папаша негодующе замахал руками: «Сынок, разве можно животное называть человеческим именем? Назови его просто Васька…» Вот так над нами издеваются. Эх, дружище, пропала наша родина! Медным тазом накрылась…

– Саша, да это не евреи виноваты в том, что творится в России. Ельцин-то коренной русак. А что он натворил с нашим государством? Это при его преступном попустительстве хищники разворовывают страну.

– …и преуспевают больше других евреи! – не унимался мой оппонент-антисемит. – Гаузен ещё при Горбачёве пытался какую-то коммерцию развернуть в России, ездил в Москву, но у него там что-то не сложилось, и он оставил эту затею.

– Что, и Гаузен тоже еврей? А что тогда он в русской церкви делает?

– Ещё его папа-генерал принял христианство. Выкресты они. А вообще, Борис говорит: раз евреи дали христианам Священное писание, значит, вправе и проповедовать тем народам, которые признают их священные каноны, ведь по-библейски, левитами были евреи.

– Бог с ними, с этими евреями. А чем славянство лучше? Посмотри, как русские олигархи растаскивают родное отечество. Российские деньги меняют на валюту и переводят в зарубежные банки. Дети их живут и обучаются за границей. Покупают дорогие виллы в Америке и в Европе, чтоб было где достойно встретить старость. И им откровенно наплевать на то, что станет с Россией, с их народом. Вот уж, поистине, иуды, продавшиеся сатане за жалкие серебряники.

– Ты знаешь, Влад, а я всё же приверженец Горбачёва. Я считаю, что его не оценили в России. Ведь это он повернул Союз на демократический путь развития, а вовсе не Ельцин. Если бы Ельцин не совершил переворот, то реформы, начатые Горбачёвым, непременно принесли бы положительные результаты. Я в это верю.

– Да. За то беловежское преступление, которое совершил Ельцин, развалив единым росчерком пера многими веками создававшееся могучее государство, ему нет прощенья в грядущих поколениях. Благодаря его деятельности в стране воцарился хаос, и были свёрнуты благотворные горбачёвские программы.

– Эх, Владислав! Куда катится наша Россия? И что дальше ждёт наш многострадальный народ?.. Недавно я был в своей родной деревне на Брянщине. Так там полный развал теперь. Всё как в смутное время. Ходил в Сельсовет, чтоб кое-какие справки взять, а меня за них так ободрали. Знают, что я живу в Чили и решили: значит богатый. Пока не дал на лапу – ничего не мог добиться. Коррупция правит миром. Производства зачахли и не приносят доход, теперь всё крутится вокруг чиновничества. Нынешние кумиры в России вовсе не скромные люди труда, от деятельности которых весь мир кормится, а наглые нахрапистые дельцы, недостойными методами пробившие себе дорогу, да бездарные детки находящихся у власти родителей. Это теперь звёздная элита русской нации!..

С Сашей расстались мы за полночь, вдоволь отведя души воспоминаниями о своей загубленной отчизне.

А в ночной тиши родилось в моей голове такое стихотворение:

 

Наверное, я раньше срока постарел,

воспитанный в неправильной стране…

Все продолжается целенаправленный отстрел:

несчётно душ досталось сатане.

Какая в этом может быть мораль, —

когда культ беса застит свет в окне?

Никак студёный не закончится февраль, —

конец не могут положить войне.

Господь мессию долго не пошлёт,

поскольку тот напрасно пропадёт.

Упал критически демографический приплод.

На почве этой только псих удачи ждёт.

Идеология тоталитарного вранья

необратимо искалечила народ.

Гораздо нетерпимей стали сыновья –

отхватят руку, коли перст положишь в рот.

Никто помочь не в силах больше нам, —

мы жизни в преисподней провели.

А рай заказан крёстным паханам.

Помазанники божьи – короли.

Но как же в этой жизни смердам быть? –

какого стоит непосильного труда

весь век против теченья плыть

и дожидаться Страшного Суда.

Зачем святым распятием грозить? –

когда мы заживо распяты на кресте:

мы можем даже Богу надерзить,

поскольку испытали муки те.

Кругами ада нас не запугать, —

ожил в душе неукротимый зверь

и дальше тоже, надо полагать,

ещё страшнее будет, чем теперь.

Да! Перспектив не светит впереди, —

от жизни я, похоже, озверел, —

страстей таких себе нагородил!

 

…наверное, я раньше срока постарел.

 

Глава 11

А на следующий день меня неожиданно навестил Сергей Чикин. Он предложил работу. Чикин служил охранником на самой известной в Чили дискотеке «Ла Ос» и там нужен был продавец ход-догов. Мы договорились встретиться в клубе в десять часов вечера. Сергей подробно объяснил, как туда добраться, набросал эскиз. У меня была распочатая бутылка шведской водки «Абсолют». Я знал, как Сергей неравнодушен к крепким напиткам и предложил ему, из благодарности за заботу обо мне, выпить. В качестве закуски подошли оказавшиеся у меня какие-то консервированные креветки. Сергей с готовностью принял моё предложение. Он профессионально разлил питьё по стопкам и, картинно сморщившись, произнёс саркастически:

– Фу гадость! Как только её пьют партийные?

– Будем здоровы! – добавил я от себя.

– А-а-х! Хорошо пошла! – удовлетворённо облизнулся мой гость, опрокинув внутрь огненное содержимое. Его лицо приняло безмятежное выражение, глаза живо заблестели.

Чикин оценивающе оглядел мою комнату, полистал лежащий на тумбочке русско-испанский словарь:

– Углубляешь лингвистический уровень?

– Стараюсь постичь по возможности. Обстоятельства вынуждают.

– Лучший способ изучить иностранный язык – найти себе подругу-чилийку и поселиться у неё. Регулярное круглосуточное общение способствует лучшей усвояемости языка. Я сам так сделал и за короткой срок овладел испанским.

– К сожалению, мне такой способ не подходит – ко мне жена приедет. И если до неё дойдёт о моих похождениях…

– Когда ещё это произойдёт? Я тоже вначале мечтал свою семью сюда перевезти. Но до сих пор этого не случилось. А жизнь-то даётся один только раз, и я хочу успеть насладиться её прелестями. Как можно обходиться без женщины?

– Если откровенно, то я боюсь подхватить здесь СПИД, ведь в среде латиносов эта болезнь широко распространена. А по своей натуре я однолюб и другая женщина не может заменить мне жену. Я ценю не столько сексуальные отношения, как духовную близость.

– По части духовности – это церковь. Я там душу свою совершенствую.

– Сергей, а ты верующий?

– Конечно!

– А я скорее колеблющийся.

– Ты не веришь в бога?

– Моё отношение в вопросе религии точно выражено в таких строках:

 

Бытие оставляет в сознании нашем в залог, —

будто след колеи, — бороздящую память годов.

Несомненно, что жизнь – это только к чему-то иному пролог, —

но конкретно к чему, я пока что сказать не готов.

…мне постичь предстоит ещё только понятие «Бог».

 

– Это кто написал?

– Я.

– Ты? Ну, круто ты это завернул! Я так понимаю: ты – материалист. И кто же тогда весь этот мир создал?

– Серёга, я не специалист в физике, но ты, наверное, как и я, слышал о теории Большого взрыва?

– С этим понятно! А как же тогда параллельные миры? Ты не веришь в то, что они существуют? Но ведь уже есть тому подтверждения.

– Что я могу на это ответить? Как приверженец материализма, могу высказать собственное предположение. Человечество многие века в своём развитии постигало тайны мироздания и сейчас мы знаем много того, о чём прошлые поколения не ведали. Это и электричество, и радиация, и проникновение в микромир, и освоение космоса… да мало ли что ещё. А в отношении параллельных миров у меня такая идея. Вот есть наш мир – это то пространство, которое мы познали вокруг, включая звёздные образования. Что есть за этими пределами наука пока не изучила. Это в направлении увеличения. Если взглянуть в сторону уменьшения, то с изобретением микроскопа люди добрались до клеточно-молекулярного уровня и открыли элементарные частицы. А что находится, скажем, внутри ядра атома или электрона?

– А-а-а! Я понял. Ты хочешь сказать, что параллельные миры – это то, что находится, к примеру, в космосе за пределами нашей досягаемости или внутри микрочастиц?

– Ну, да! Примерно так. Каждый мир заключён в собственной оболочке. Как набор матрёшек. И что там внутри происходит, и кто оттуда проникает в наш мир мы не знаем. Со временем наука изучит это, и тогда человечество познает ещё кое-что из тайн мироздания. Надо подождать немного, может на нашем веку случится ещё испытать радость открытия…

Я давно заметил такую особенность русской души: как только наш мужик хорошенько «поддаст», его непременно тянет на философские разглагольствования.

Так, за глубокомысленными рассуждениями о высоких материях мы, жаждущие знаний, как Михайло Ломоносов, прикончили остатки «Абсолюта». На этой почве внезапно обозначившееся родство душ позволило ощутить нам проникновенные чувства друг к другу.

Расстались мы почти братьями.

***

В назначенный день я отправился на встречу с Чикиным. Дискотека находилась в Провиденсии – это один из центральных районов Сантьяго. Довольно быстро нашёл неприметную на первый взгляд улочку Чукре Мансур – она расположилась у подножия горы Сан Кристобаль и была абсолютно безлюдна в этот вечерний час. Улочка оказалась в длину всего каких-то метров двести. Там теснились прижатые друг к другу невзрачные обшарпанные домишки и старые строения с облупившейся штукатуркой, окрашенные в какие-то блёклые тона. Запущенностью и захолустьем веяло от всего этого вида. Кругом громоздились горы мусора, стояло ужасное зловоние, как на помойке.  В кучах отбросов, попискивая, нагло хозяйничали бесстрашные жирные крысы. По стенам и в углах виднелись множественные потёки, разящие резким устоявшимся запахом мочи. Мне казалось, что отвратительная вонь пропитала всю мою кожу и я с трудом подавлял в себе навязчивые позывы к рвоте. Зажимая салфеткой нос, я прошёл до конца улицы, но нигде не встретил ни единой живой души. Кругом все двери были наглухо заперты. Я походил туда-сюда, не зная, что делать. И вдруг услышал из-за массивной деревянной двери самого большого здания, похожего на конюшню, доносившиеся оттуда звуки и приглушённые голоса. Я постучал в эту дверь. Мне открыл какой-то чилиец и спросил: что я хочу? Он что-то ещё тараторил. Я толком не понимал по-испански, он позвал кого-то. Из недр длиннющего коридора появился огромный детина под два метра ростом, пьяный и счастливый, как Киса Воробьянинов, нашедший последний стул. Он небрежно взглянул на меня сверху вниз и рокочущим голосом, позаимствованным не иначе как в медвежьей берлоге, спросил по-русски:

– Что ты хотел?

Я очень обрадовался, услышав родной язык, к незнакомому соотечественнику мгновенно проникся добрыми чувствами:

– Мне бы Сергея Чикина. Мы договорились встретиться сегодня здесь.

Здоровяк впустил меня внутрь и сказал:

– Серёги ещё нет, ты посиди тут, он скоро подойдёт.

Возле входной двери находился столик с телефоном и два стула. Я умостился рядом с верзилой. Мы познакомились. Он назвался Геннадием, здесь работал охранником и у входной двери был его пост. Кроме настольного телефона у него в руках была увесистая рация, по которой он иногда разговаривал. Прибывали люди, работающие на дискотеке, здоровались и исчезали во мраке коридора, длина которого была никак не меньше тридцати метров, а маломощная лампочка находилась только у входа.

Оказывается, здесь был служебный вход, а главный в дискотеку – находился с другой стороны. Входящие работники увеселительного заведения выглядели круто: тут были молодые люди и с заплетёнными свалявшимися косичками-дредами на манер Боба Марлея, и с хвостами на затылке, и с серьгами в ушах, и с пирсингами в носах, и совершенно лысые, и с вычурными татуировками; женщины были раскрашены пёстрым макияжем и все одеты крайне небрежно – часто в дранные и мятые шмотки…

Я тихо привыкал к окружающей обстановке. Понравилось то, что все обращались друг с другом дружественно и непринуждённо. Улыбки сияли на лицах, как солнечные блики на водной глади. В России такого массового веселья я не наблюдал отродясь, а угрюмость и хроническая озабоченность людей там столь естественны, что не вызывают ни у кого беспокойства. Я поделился с Геннадием впечатлениями.

– А чего индейцам быть озабоченными? – отозвался он. – Они не знают тех проблем, с которыми сжились мы. Здесь не бывает ни голода, ни холода. Есть работа – хорошо, нет работы – иди воруй или попрошайничай.

Надо сказать, на улицах Сантьяго прежде всего бросалось в глаза невероятное количество покалеченных и уродцев, вызывающе демонстрирующих напоказ всевозможные увечья. Побирушки путались под ногами на тротуарах, мешали проходу на порогах магазинов и ресторанов, донимали профессионально поставленными жалобными причитаниями. Их бесцеремонность порой ввергала в тихое негодование. Со всем этим уже довелось мне столкнуться, и я со знанием дела подтвердил очевидное:

– Да, я заметил, так много в городе попрошаек, нищих, уличных торговцев всякой мелочью, фокусников и музыкантов.

– Ты знаешь, Влад, здесь такой порядок, что нищий идёт в муниципалитет и там регистрируется. Ему выдают большую алюминиевую кружку с номером и выделяют точку в каком-нибудь людном месте. Так государство заботится о своих подданных.

– Ну и ну! Такого я ещё не видывал. Слышал, как в подземных переходах нищие неистово стучат об пол своими кружками, в которых бренчит мелочь и такой грохот стоит кругом, гулко отдаваясь в тоннеле. Для чего они так громко себя проявляют?

– Так они привлекают к себе внимание и требуют, чтобы прохожие немедленно бросали им подаяние. А в действительности не обязательно, что они неимущи, – просто у латиносов совсем не зазорно просить милостыню. Попрошайка вполне может быть благополучным владельцем собственного дома и иметь полноценную семью. Попрошайничество у индейцев – это состояние души, неотъемлемая часть их менталитета.

У нас бы менты подобный контингент быстро привлекли за тунеядство.

Я жадно впитывал мельчайшие подробности быта нового для меня мира, шаг за шагом постигая его. Определенно, мне здесь нравилось, хотелось скорее влиться в новое общество. Я понимал: добравшись до чужих берегов, должен заново начинать свою жизнь. Та, первая судьба, которую оставил в России, не сулила никаких перспектив, и я её брезгливо сбросил прочь, как Василиса свою лягушечью кожу. Я питал надежду, что здесь смогу обрести достойное будущее. Но прошлое никак не отпускало, крепко сжимая душу цепкой когтистой лапой рока. Особенно по ночам преследовали злые призраки прошлой жизни – тревожные кошмарные сны.

Во сне я продолжал жить минувшим. Разговаривал с женой и дочерью, общался с прежним окружением, жил ушедшими проблемами. Смогу ли начать свою жизнь с чистого листа? Эта мысль всё время сверлила сознание. Я ещё раньше слышал, что многие эмигранты, не выдержав мук ностальгии, пасуют перед новой действительностью, сдаются. А что такое эта самая ностальгия? Сумею ли я превозмочь её?

Вообще-то, у меня есть пока ещё запасной ход: виза моя действительна на три месяца, этот срок ещё не закончился, дорога обратно оплачена, билет на руках, так что… но об этом не хочется думать! Ещё находясь в России, я много раз всё взвесил, поставил на карту последнее, вложил в предприятие оставшиеся средства и буду, как камикадзе, биться до конца, а там как судьба распорядится: если остались мозги в голове – выкручусь, если нет – пропаду. Да, пусть простят меня близкие!

– Слушай, Влад, – прервал охранник мои размышления, – скорей всего ты Серёжу сегодня не дождёшься, уже дискотека открылась, все давно пришли на работу, а у него, видимо, какие-то свои дела. Времени уже – полночь. Ты лучше иди домой, а с ним договорись встретиться в другой день. Зря прождёшь его.

– Как же так, ведь мы договорились на сегодня?

– Ты ещё не знаешь, как переводится слово «маньяна»?

– Нет.

– О! Это по-русски значит «завтра». Здесь ещё столько раз ты услышишь это слово, тебе будут обещать что-нибудь сделать завтра, и это завтра будет продолжаться до бесконечности. А Чикин давно живёт среди латиносов и сам стал немного индейцем. В Чили выполнением обещаний никто себя особенно не обременяет. Привыкай.

***

Я шёл пешком по ночному городу. Торопиться было некуда, спать не хотелось, да и приятно было просто прогуляться, подумать о своём нынешнем положении. Я прошёл мимо университета, по мосту неторопливо пересёк речку Мапочо, с удовольствием вдыхая свежесть бегущей воды, вышел на авениду Аламеда в районе пласы Италия. Прямо передо мной величественно взметнулось к самым звёздам высотное здание телефонной компании, выполненное в виде мобильника и поэтому прозванное в народе «селюляром».

Город, как новогодняя ёлка, празднично переливался светом рекламных огней. Несмотря на полночь, кругом царило оживление: звучала музыка, сновали автомобили, ночные бары и рестораны настежь распахнули двери, аппетитно маня запахом жаренного мяса и кулинарной ванилью, уличные торговцы громко предлагали свои товары… Народу было больше, чем днём. Ночная жизнь бурлила на улицах Сантьяго. Проходя мимо какого-то сквера, я почувствовал резкий запах марихуаны. Прямо на зелёном газоне расположилась компания молодых чилийцев. Звонко бренчала гитара, кто-то проникновенно пел красивую испанскую песню. По кругу передавалась дымящаяся папироса. И всё это происходило обыденно, непринуждённо, хотя невдалеке и маячил постовой карабинер. Но каждый был занят своим делом, параллельно сосуществуя с другими подразделениями общества. Удивительная толерантность, достойная зависти!

В России же антагонизм между различными слоями социума в последние годы достиг крайнего своего апогея: богатые откровенно презирают нищих, русские ненавидят нерусских, милиция, призванная поддерживать правопорядок, в действительности вовсе не занимается искоренением преступности, а потакает оной, власть до основания коррумпирована, политика внешняя и внутренняя ущербна и лжива. Как можно нормальному человеку выжить в таких условиях? Лично я не нахожу смысла продолжать своё жалкое существование в подобном окружении. В конце концов, бог создал Землю общей для людей, а те сами разделили её границами, определили какие-то условности в обществе.

А если я не согласен с этими условностями, не приемлю кем-то навязываемые в данной стране правила? Значит, я имею полное моральное право оставить решительно не подходящую мне среду и попытать своё счастье в другом месте. По мне, так покорность – это разновидность ханжества, некая патологическая склонность к мазохизму. У смирившихся почему-то всегда особенно стерильный и монотонный голос. Они собой напоминают посредственных певцов, отчаявшихся стать солистами. Бунтари пробуждают в них недоброе чувство, которое если не ненависть, то нечто большее, чем неприязнь. Пусть это чувство банально и ничем не оправдано, но оно непременно зарождается под смутным покровом, отбрасываемом перманентной завистью. Как только лидер проявляет свои лучшие качества, ревностные эмоции посредственных исполнителей тут же выплёскиваются через край, обнаруживаясь в сорванном голосе и надорванных связках. Размышляя о недавнем своём прошлом, я рад был освободить душу от мутных воспоминаний, как стряхивает с шерсти грязные капли вылезший из затхлого болота пёс.

В той покинутой стране никому я ничего не должен, мне должны – это есть, но сам я долгов не имею. На том и расстанемся, как незнакомые прохожие на улице, разошедшиеся в разных направлениях. И навсегда забудем друг о друге. Как правило, если одно приобретаешь, то другое теряешь. Это неизбежно. В том есть какой-то сакральный смысл, который я, похоже, начинаю теперь осознавать. Когда у меня особенно возбуждённое настроение, мне кажется, что родина – это место, где не чувствуешь себя презренным изгоем. Ведь так хочется ценить собственную личность. Нужно позаботиться о себе, как та голубка, прихорашивающаяся в лучах восходящего дня на краю карниза. Если люди станут такими, как голубка в восемь часов утра, мир непременно достигнет совершенства. Я верю в это.

А пока ночное небо в россыпи звёзд вполне гармонировало с землёй, зеркально отражающей в космос огни рекламы, месяц приветливо мне улыбался сверху. Я шёл к своему пристанищу сквозь упоительную дремоту улиц, ощущая воздействие судьбы, повязавшей жизнь мою с этим радушным городом. После дневного зноя прохлада приятно бодрила тело. От равновесия чувств душа внутри плоти довольная мурлыкала на манер отдыхающего кота.

Эх, благодать! И чего ещё надо для ощущения полноты существования?

 

В моём дому царят покой да тишь,

да посещает божья благодать;

когда случится – до полуночи не спишь, —

о недостигнутом доводится мечтать.

Мои мечты простёрлись до небес,

притом, и в ширь охват неограничен.

Не соответствует, порой, удельный вес

объему, если массой увеличен.

Но грёз моих бесплотные тела, —

как облака, носимые ветрами.

Судьба замысловато соткала

дорожку и осыпала дарами

и, падок до заманчивого дух, —

не хочет от кормушки отлетать.

Мечтам своим заботливый пастух, —

я призываю божью благодать.

Она-то и мешает ночью спать, —

чтоб довершил, что не достиглось днём.

 

…упущенное дабы наверстать –

и делаешь, порою, ход конём!..

 

Глава 12

Ох и ощутима языковая проблема за рубежом! Ежедневно я упражняюсь в испанском – не зря ведь прихватил с собой из дома самоучитель и карманный словарик. Прилежно следую всем предписаниям учебного пособия, зубрю грамматику, запоминаю слова и выражения. Но видимо оттого, что сильно нервничаю, чужой язык никак не даётся. Языковую практику обретаю, главным образом, в магазинах, общаясь с продавцами, а также, с прохожими на улице. Однако всего этого явно недостаточно для овладения необходимым уровнем. В магазине-то всё усвоил я достаточно быстро, там даже если чего и не знаешь, ткнул пальцем – и продавец тебя понял, ты только производи оплату. Но когда приходилось более тесно соприкасаться с испанской речью, проблема языкового барьера вставала весьма актуально. Я, вроде бы, и немало знал испанских слов, но использовать на практике свой словарный запас никак не получалось. Тешился мыслью: вот устроюсь на работу и начну ближе общаться с чилийцами тогда и обрету необходимую практику – и пойдёт язык. Но с работой всё как-то не складывалось, а имеющаяся денежная наличность катастрофически таяла, как эскимо в руках пятилетнего лакомки. При всей моей бережливости и скромности текущих запросов скорый финансовый крах реально устрашал своей неотвратимостью. Продукты питания я, как и все пребывающие в моём положении, приспособился добывать по воскресеньям в церкви. Их туда с благотворительной целью регулярно поставляла матушка Ульяна, чтоб поддерживать страждущих в их беде. Часто эти продукты были, если судить по местным меркам, совсем непригодны к реализации: была повреждена упаковка, поцарапана этикетка, испачкана обёртка, а фрукты и овощи, вообще отталкивали покупателя своим вялым видом либо слегка подпорченными местами. Но в моём положении привередничать не имело смысла: я вырезал подгнившие части, как это принято на моей родине большинством населения, и употреблял эти продукты в пищу. Да, ведь мы не чилийцы и не избалованы изощрённостью выбора.

Случилось однажды быть мне очевидцем следующего эпизода. Двое немолодых бедных чилийцев явились в русскую церковь, чтоб добыть себе здесь что-нибудь на пропитание. Их провели к отведённому месту, где оставляли продукты нуждающимся. Когда аборигены увидели то, что им предлагали в пищу, они в первый момент просто лишились дара речи, а как только пришли в себя, вознегодовали: «Это всё несъедобное!..» С тех пор они уже никогда не появлялись в этом божьем храме. Их так отпугнули подгнившие фрукты и подпорченная упаковка предлагаемых продуктов, что пропал весь интерес к подобной благотворительной помощи.

В общем, нам, экстремалам, выжить здесь не представляет труда. Но всю жизнь выживать – это невыносимо, от этого, в принципе, я и бежал сюда. И вот, приходится испытывать на себе гадливое чувство побирушки, промышляющей чем подадут. Для сорокалетнего, полного сил мужика – это невозможно. Ведь нас учили: человек – звучит гордо! А я не ощущал себя в полной мере человеком, ибо от животного нас отличает способность к труду. Нужно искать любую работу. Чтобы зря не терять время, я поехал в монастырь на встречу с отцом Вениамином с намереньем просить его помочь мне в поисках работы. Старик принял, как всегда, учтиво. Мы чинно поговорили о том-о сём, отдав долг вежливости традиции. Затем, я осторожно напомнил о цели своего визита.

– Да-да, я поговорил о вас, – поспешил успокоить священник. – Я вас познакомлю с одной дамой, она живёт здесь поблизости, и охотно согласилась принять участие в вашей судьбе.

– Очень любезно с её стороны. Спасибо вам, батюшка, что помогаете мне.

– Ничего! Не стоит благодарности, – поскромничал поп. – Она, вообще-то, мой должник и охотно откликнулась на мою просьбу. Пойдёмте, нас ждут.

***

Домик, куда мы направились с отцом Вениамином, находился здесь же, на территории монастыря. Был он небольшой, ухоженный и уютно утопал в цветах и разной тропической растительности. Нас гостеприимно встретила пожилая подвижная хозяйка. Её седовласые локоны мягко обрамляли лицо с благородными чертами славянского типа. Глаза цвета бирюзовой бусины на ладони в свете заходящего дня отражали едва уловимую для посторонних озабоченность. На вид женщине было за семьдесят, но она изумляла исключительной осанкой. Мы тут же познакомились. Звали её – Львова Екатерина Андреевна. Эту даму я уже видел во время служб в церкви.

Мы вошли в дом. Там всё было в идеальном порядке – чувствовалась добрая рука заботливой хозяйки. Хоть мебели и немного, но подобрана со вкусом. Старинный резной комод, антикварный ореховый столик с изящно гнутыми ножками, ажурно плетённые кресла. У входа в углу примостился платяной шкаф с зеркалом в середине. Меня привлекло то, что в развешанных на стенах и расставленных на мебели старых семейных фотографиях были запечатлены люди, судя по их одежде, принадлежавшие к дореволюционной России и… к гитлеровской Германии. Особенно заметно выделялась одна миловидная блондинка, одетая в военный мундир вермахта, которая присутствовала на многих фотографиях…

Отец Вениамин быстро откланялся, сославшись на необходимость провести какую-то церковную церемонию в монастырской часовне. Я остался с глазу на глаз с радушной хозяйкой. Мы пили чай с печеньем, и она по-старушечьи разоткровенничалась – принялась вдруг рассказывать о себе. Я слушал с интересом, уткнувшись взглядом в цветастый палас под ногами и пытаясь упорядочить свои мысли, крутившиеся в голове, как песчинки, подхваченные вихрем.

– …а происхожу я из древнего дворянского рода. Мои родственники сражались с коммунистами в Гражданскую войну. Потом, кто-то из них сгинул в огне сражений, кто-то погиб в застенках красного режима. Когда началась Вторая мировая война, наша семья, терпящая большие притеснения от коммунистов, с надеждой встретила весть о вторжении германских войск на территорию Советской России. Германия, как нам тогда казалось, расправится с советской властью и нашей семье вернут утраченное.

– И много у вас забрали?

– Как рассказывала нам мать, под Калугой находилось наше родовое поместье, и ещё в Петербурге на Фонтанке имелся особняк, да ещё какие-то деревни по России. Но мы с сестрой родились в двадцатые годы, то есть, после свершившихся в России трагических событий, закончившихся свержением монархии.

Она широким жестом указала на одну из фотографий на стене, где крупным планом запечатлена была та самая красивая блондинка в германской военной форме, которая уже привлекла моё внимание:

– Вот, видите, как я тогда была молода?

– Так это вы?! Как вы оказались у немцев?

– Вот так и оказалась, вместе с сестрой! Мы жили на Украине и, когда туда пришли германские войска, мы явились в городскую комендатуру и предложили свои услуги.

– Но ведь это были враги! Они пришли убивать…

– Кого убивать? Мы ненавидели коммунистов – они обобрали нас. Мы готовы были сотрудничать хоть с чёртом, только бы он расправился с ненавистным нам режимом. Вот так с сестрой стали служить при комендатуре. Нам выдали полагающиеся пайки и жалованье. В обязанность вменили доводить до сведения населения все распоряжения немецких властей, а также, быть переводчицами. А ещё мы вели различную документацию на оккупированной территории. В общем, всё складывалось благоприятно до той поры, пока Красная Армия не стала наступать. Мы с сестрой последовали за немецкими войсками.

– А как вы оказались в Чили?

– О! Это потом. А сначала пришлось пережить такой кошмар! В самом конце войны, когда Советские войска вошли в Германию, там творилась такая неразбериха… кругом бомбят, артиллерия обстреливает, внезапно прорываются русские танки…Ужас! То американцы, то французы с англичанами… Но страшнее всего были русские… Кругом паника!.. Мы с сестрой в тот момент находились в каком-то маленьком немецком городишке, когда начался массированный обстрел его. Мы, как раз, шли к месту службы, когда начали рваться первые снаряды. Нам пришлось поспешно укрыться в первом попавшемся подвале какого-то дома. Там пряталось гражданское население и только мы двое оказались в военной униформе. Обстрел продолжался долго, потом слышался грохот проходящих танков. В городе начались уличные бои, которые продолжались трое суток. Всё это время никто не покидал укрытие и было неизвестно в чьих руках населённый пункт. Больше всего мы боялись, что им овладеют русские. Нам с сестрой поблажек ждать от сталинского режима было нереально.

– Да, я понимаю ваше состояние…

– Конечно, нас бы расценили как предателей Родины. А это по законам военного времени грозило неминуемой смертной казнью. Но, к счастью, как выяснилось вскоре, город заняли американцы. Нашему ликованию не было предела. Мы оказались в американской оккупационной зоне и сдались на милость победителей. Так обе попали в лагерь для военнопленных. Ну, а дальше всё было просто. Мы изъявили желание перебраться на американский континент. Уехать в Штаты желающих оказалось много и попасть туда быстро просто не было возможности. Нам предложили Латинскую Америку – как раз в тот момент формировался пароход на Чили. Мы решили, что это наш шанс, а там недалеко и до Штатов. Если что, со временем переберёмся туда. Так, в сорок шестом мы очутились здесь. Ну и получилось, что остались навсегда. Моя сестра пятнадцать лет назад покинула этот мир. И мне приходится доживать свой век в этой стране. Вот такая она моя судьба…

Я тоже вкратце рассказал о себе, делая упор на то, что не являюсь сторонником коммунистических идей, что, как и собеседница, немало натерпелся от варварского режима. Это, как мне казалось, должно было идейно объединить меня с госпожой Львовой. И, кажется, на этой почве имело место понимание моей ситуации. Старушка пообещала постараться ради меня в поисках рабочего места. Мы расстались друзьями. Только Екатерина Андреевна предупредила, что сюда к ней приходить больше не следует – легче всего нам будет общаться в церкви.

– Ну, что же, это как вам будет угодно, – согласился безропотно я.

Забегая вперёд, скажу, что несколько раз ещё мне довелось поговорить в церковном дворе с сеньорой Львовой. При последней нашей встрече она была предельно откровенна. Буквально ошарашила широтой и открытостью своей русской натуры… Неожиданно она вдруг с нескрываемой ненавистью выплеснула мне в лицо всю гадость, какую накопила в себе за годы отчуждения:

– И что вы навязываетесь ко мне? Пусть вам помогают ваши коммунисты, а меня увольте от подобного шага. И, вообще, мне неприятно с вами разговаривать. Вы погубили Россию. Вы несёте угрозу всему миру. Вас ненавидит всё цивилизованное человечество. И нечего вам здесь делать, убирайтесь в свою проклятую страну!..

Дискутировать в этой ситуации не имело смысла, и я оставил свои надежды, связанные с этой озлобленной старушенцией. Придётся искать другие варианты. Но как всё же люди переменчивы и непостоянны, им присуще рядиться в беспрестанно меняющиеся маски, участвуя в жестоком спектакле жизни!.. Я сосредоточил своё сознание на этой мысли подобно выпавшему за борт человеку, сомкнувшему судорожно пальцы на конце сброшенной кем-то верёвки.

 

Мне кажется, что жизнь сгущает краски!

Гораздо проще дело обстоит.

Природа просто наряжает в маски,

поскольку карнавал нам предстоит.

И никаких не нужно апелляций

по поводу трагических картин:

пред нашим взором смена декораций, —

сюжетом заправляет Алладин.

Мелькают незнакомые нам лица

и ряженых меняется поток, —

и нужно представленьем насладиться,

расслабившись пред вечностью чуток.

Давайте будем вместе веселиться,

пока в бокале плещется вино,

неведомо ведь сколь судьба продлится, —

конец найдёт когда-то – всё одно!

И маски,.. переменчивые маски…

пред взором, словно сонмище гримас

мелькают, и загадочные краски

невольно

завораживают

нас.

 

Глава 13

Как-то в субботу я отправился в монастырь навестить моих друзей: Кочерыжкину Галину и Черёмушкиных Юру с Юлией.

Собрались мы, как всегда, у Гали за столом под виноградником. Я прихватил с собой бутылку красного чилийского вина «Канепа», у хозяев тоже нашлось кое-что. В доброй компании время протекало весело. Мы потихоньку пели русские песни, шутили, смеялись. В соседнем доме кто-то копошился, оттуда доносились приглушённые звуки, хлопала дверь.

Юра вдруг спохватился:

– Сегодня же Ярослав здесь. Надо его позвать. Заодно и с Владом познакомим.

– Давай его сюда. Как это мы о нём забыли? – тут же подхватили женщины.

И Юра пошёл звать соседа присоединиться к нашей компании. Тем временем Галина с Юлей заочно познакомили меня с обитателями соседнего дома.

– Ярослав из Львова. Он интеллигентный человек, из профессорской семьи, сам работал геологом, – начала Юля.

– А здесь он живёт и работает у богатой семьи из Австралии. Это его какие-то дальние родственники, – продолжила Галина. – Глава семьи Рональд Модра – австралийский миллионер, а супруга его Вера имеет русские корни. Её отец был донским казаком и во время Гражданской войны воевал на стороне белых, а после поражения бежал из России в Австралию. Рональд, в прошлом известный штангист, а сейчас здесь возглавляет филиал американской фирмы «Аминас», производящей витамины и пищевые добавки, входящие в рацион спортсменов. Что они забыли в Чили – нам не понять.

– Да, у миллионеров свои причуды. С жиру бесятся, – пояснила Юля.

– А вот и мы! – объявил неожиданно появившийся Юрий. Его сопровождал невысокий, худощавый, с аккуратной стриженой бородкой пятидесятилетний мужчина. Лицом он очень походил на легендарного партизанского предводителя Сидора Ковпака.

– Ярослав, – представился мне незнакомец. – Разрешите примкнуть к вашему шалашу?

– Всегда рады тебя видеть, Ярослав, – радушно отозвалась хозяйка стола. – Давай присаживайся сюда. Как твои дела?

– Как обычно. Всё работаю. Сегодня приехал сюда, чтобы в доме уборку сделать. Завтра Вера со своими здесь будут. Хотят от города на природе отдохнуть.

– Только для того дом в монастыре арендуют, чтоб иногда побывать на природе? – спросил я.

– Иногда я здесь ночую, – уточнил Ярослав.

– Ничего себе! – изумился Юрий. – Снимать такой дом, чтоб пару раз в месяц побывать в нём. Нам этого не понять! Променять такую замечательную страну, как Австралия, на какое-то Чили.

– Говорят, там у них было большое фермерское хозяйство? – поинтересовалась Юля.

– Да, у них в Австралии было ранчо. Они имели табун лошадей, стадо коров и другую живность, – подтвердил Ярослав. – Но у Рона много друзей в Штатах, и они ему предложили в Чили хорошее дело – возглавить фирму «Аминас». Вот и оказалась семья здесь.

– Тогда наливай, Влад. Выпьем за богатых родственников нашего друга Ярослава, – перевёл разговор в другое русло Юра.

За дружеской беседой мы и не заметили, как опустились сумерки. Нам не хотелось расставаться. Вино способствовало общности интересов, родству душ. Сходили в гости к Ярославу, там ещё посидели. Далеко за полночь решили, наконец, разойтись. Дочь Галины Наталья в ту ночь осталась ночевать где-то у друзей в городе. Муж Николай всё пребывал в погоне за длинным рублем, то бишь, – за длинным песо, где-то на юге Чили, и сын Дима все каникулы гостил у него.

Помню, как Галина стелила мне на знакомой веранде. А потом снился сон, приятный сон из детства – я помогаю маме по хозяйству. Мать что-то готовит на печи, а я отправился за дровами, чтоб поддержать огонь.

И вот, снится будто несу я полную охапку хвороста, прижав её так крепко к себе, что прутья аж больно давят в грудь, передавили пальцы. Мне неловко нести эту охапку хвороста, и я хочу переменить положение рук, освободиться от груза. Я просыпаюсь и… что это?.. в моих объятьях спит Галина, а её тощее тело ребрами грудной клетки, словно прутьями хвороста, больно упирается в мою грудь, давит на руки…

***

Утром мы снова собрались своей компанией, только без Ярослава. Решили забраться выше в горы. Мы поднялись к вершинам Анд. Сверху был чудесный вид на монастырь и его окрестности. По ущелью внизу живописно извивалась речушка, блестя под лучами солнца живым серебром своих вод. А возле нас, тут и там, знаменитые ушастые кактусы радушно распростерли конечности, будто завлекая к себе в колючие объятия. Эти великаны с пятиметровой высоты величественно взирали на незваных пришельцев, но не чинили нам никаких препятствий и терпеливо сносили чужое присутствие в своих владениях. И мы за это были им благодарны.

Насытившись чистым воздухом и видами горных пейзажей, мы спустились вниз и снова собрались в гостеприимном доме Галины. А вскоре Ярослав покликал нас. Рядом с ним стояла семья его богатых австралийских родственников: рыжебородый коренастый мужчина в ковбойской шляпе с лихо завернутыми полями; миловидная женщина средних лет и две девочки, похожие на персонажей из романов Марка Твена – в одинаковых соломенных шляпках с яркими лентами, клетчатых платьицах и с жиденькими косичками, торчащими из-под шляпок.

Мы подошли, поздоровались. Ярослав переводил на английский. Девочки живо обозревали нас любопытными глазёнками. Глава семейства добродушно улыбался и восклицал: «О`кей… о`кей…» Только Вера на ломанном русском произнесла в наш адрес несколько любезностей. И после этого мы расстались.

Я впервые увидел эту австралийскую семью и почему-то сразу же проникся к ним тёплыми чувствами. От них веяло неимоверной добросердечностью и… наивностью. И чувство умиления ещё долго не покидало меня после встречи с этой семьей. Непонятная реакция организма на незнакомых людей! Подобные положительные эмоции давали столь необходимый в моём положении заряд оптимизма.

Компания наша продолжила свой домашний праздник. Но через некоторое время веселье прервала послушница Аврора. Она пришла сообщить, что матушка Ульяна прослышала о том, что у Галины собрались в гостях русские и среди них есть недавно приехавший из России журналист.

– Матушка приглашает вас в свои апартаменты для личного знакомства, – на плохом русском обратилась ко мне Аврора.

Что ж, надо было идти. Визит вежливости к хозяйке данного заведения является важным дипломатическим актом, имеющим целью установить желательные контакты. Полезность такого знакомства сулила столь необходимые мне перспективы в дальнейшем, что я с радостью принял приглашение. Друзья поддержали моё решение.

Послушница привела меня в уже знакомое здание самого женского монастыря, но не в главный вход, где я имел счастье ранее побывать, а сбоку – через небольшую дверь, и я очутился в рабочем кабинете игуменьи. Здесь были: пара письменных столов, компьютер, шкафы с документацией и прочие атрибуты, присущие канцелярии или, по-современному, – офису. Сама матушка выглядела этакой неприметной серенькой мышкой неопределённого возраста: небольшого росточка, хроменькая на одну ножку, одетая в выгоревший серо-чёрный монашеский балахон. Лицо характерно-арабского типа венчал внушительный баклажанный нос, нависающий зрелым плодом, набравшим необходимую кондицию – в смысле величины.

– Здравствуйте! Будьте любезны, проходите сюда, – показала хозяйка обители мне на стул возле своего стола, учтиво поднимаясь навстречу.

Я был приятно поражен её чистым русским произношением. Монахиня продолжила:

– Я наслышана о вас и с нетерпением хотела лично познакомиться, но никак не представлялся случай. А сегодня узнала, что вы здесь, вот и решила форсировать событие. Я вас не сильно обременю?

– Нет, что вы! Мне приятно, что вы проявили интерес к моей персоне. Самому как-то неудобно было побеспокоить вас.

– Да. Тут, в наших палестинах, порой, за делами насущными забываешь о главном – простом человеческом общении. Как вы устроились?

– Спасибо, матушка, хорошо. Мне выделили комнату на авениде Голландия. Я так благодарен Церковному совету за это.

Обменявшись любезностями, мы поговорили о России. Матушка живо интересовалась теми процессами, что происходят там. Порассуждали о Чили, об эмигрантах. Напоследок игуменья благосклонно предложила свою помощь, если у меня возникнет вдруг в том необходимость. Я, естественно, загружать её своими проблемами, сразу же, на первой встрече не рискнул. Вежливо поблагодарил за участие. И с тем мы расстались.

Впечатление от знакомства у меня сложилось положительное – мать Ульяна вполне расположила к себе. Мои друзья тоже признали, что такое знакомство может быть весьма полезным. Кто знает, как дальше развернутся события. Тогда ещё никто не мог предполагать, что готовит мне впереди коварная судьба…

Глава 14

Время шло, я обзаводился новыми знакомыми, а работы всё не было. Мои соседи Леонид с Надеждой окончательно обосновались на новом месте. Из их комнаты больше уже не доносились стуки и шорохи от производства ремонтных работ. Жизнь протекала своим чередом. Лёня весь день пропадал на работе. Надежда всё время проводила либо в своей комнате у телевизора, либо в гостях у Ирины Долгушиной. Я же по-прежнему изучал испанский язык, иногда наносил визиты знакомым. И всё ждал ответа от работодателей на мои запросы по поводу трудовой вакансии. До меня дошёл слух, что Леонид принял к себе на работу чилийца и тихо от меня делает своё дело. Было обидно, но в моём положении правильно – делать вид, что я ни о чём не ведаю. По вечерам мы по-соседски пили вместе чай или пиво. Мы – это я, Леонид и Игорь Стратович. Изредка к нам присоединялся Николай Долгушин. Обычно он приходил один и, если видел на столе спиртное, то быстро наливал себе и поспешно выпивал залпом сколько успевал стопок, ибо следом всегда появлялась его благоверная Ирина с флегматичным Вадиком на руках. Супругу свою Николай откровенно боялся. Боялся он и Фельдфебельшу, и Гаузена, и своего шефа на работе, и многих других. Это был человек, поистине, боявшийся собственной тени. Но со мной держался вполне уверенно, даже несколько вызывающе, как бы, подчеркивая тем самым наше неравенство в классовой иерархии, разграничивающей чилийское общество. Я находился на низшей ступени и с этим надо было мириться.

***

Чикин нашёл меня сам. Он с утра подкатил на своей задрыпанной «Мазде» к воротам, торопливо посигналил, вызывая меня. Сергей спешил развезти заказы клиентам. Помимо работы охранником в дискотеке, он занимался ещё копчением рыбы. Это был его маленький бизнес, который приносил небольшой доход. А хорошего дохода копчение рыбы в латинском мире приносить не может, ибо индейцы не употребляют в пищу копчёности и не понимают вкуса подобной продукции. Клиентами Чикина были лишь немногочисленные соотечественники, обитающие в Сантьяго.

Сергей сообщил, что договорился на дискотеке насчёт меня, всё уже улажено и сегодня мне необходимо быть на рабочем месте в двадцать три часа. Но чтоб ознакомиться с обязанностями, мне следовало прибыть в «Ла Ос» минут на пятнадцать раньше. С этим он укатил на своём драндулете, бросив на прощанье:

– До вечера!

Ликованию моему не было предела. Неужели наконец у меня появится работа? Невероятно! Почти два месяца нахожусь в Чили и вот посетил миг удачи. Фельдфебельша да и другие смотрят на меня, как на дармоеда, а это очень угнетает мою натуру. Спасибо Сергею Чикину. За тот период, что я нахожусь в Чили, меня не раз посещала мысль: а может всё бросить и вернуться в Россию? Но решительность не покидала моей настырной натуры, и я упорно продолжал добиваться своего – ждал благосклонности фортуны. И вот, кажется, желанный миг настал.

Раньше назначенного времени я появился на дискотеке. Самого Сергея ещё не было на месте. Персонал меня принял тепло: все улыбались, хлопали по плечу, подбадривали, весело говорили что-то, но я, к сожалению, не понимал их быстрой речи и в ответ только пожимал плечами, да в такт кивал головой. Пришёл Сергей и моё присутствие обрело официальный характер. Он провёл меня по территории увеселительного заведения, ознакомил со всем.

Там был огромный зал на три тысячи персон с серыми бетонными колоннами, поддерживающими изнутри металлический каркас крыши, до которой от пола было никак не меньше двадцати метров. Мощные промышленные вентиляторы, встроенные в потолке перекрытия, тихо урчали, как довольные коты, когда им чешут за ушком. И гирлянда из цветных лампочек под потолком в полумраке мерно покачивалась в струе сквозняка будто фосфоресцирующая морская змея, отдыхающая на лёгкой зыби вечернего бриза. Шероховатые стены из тёсаного камня были неоштукатуренные совсем, что выглядело весьма оригинально и в духе моды того времени. Складывалось впечатление, будто ты приглашён в старинный замок на торжество.

Прекрасная широкая сцена приятно пахла мастикой и сверкала свеженадраенным паркетом. К ней примыкало просторное поле танцевальной площадки. Диджеи настраивали аппаратуру из расположенной сверху над подиумом кабины с пультом, откуда временами разносились отрывочные звуки эстрадных мелодий, глухо ухая в громадных динамиках. Тяжёлые тусклые светильники в барах нижнего этажа, изготовленные из кованых металлических пластин с выбитым чеканкой орнаментом и стеклянных трубок, окантованные по краям цепями, невольно уносили сознание к временам открытия Колумбом Америки, когда завоеватели-испанцы калёным железом принуждали закованных в кандалы пленных индейцев смириться с иноземным господством на их земле. Позвякивание цепей при случайном прикосновении к ним бармена до дрожи в душе нагнетало видение о мрачном наследии прошлых веков и колониальном бесправии…

Прямо против сцены широченным амфитеатром простиралась трибуна в виде лестницы, ведущей на верхний этаж, где разместился VIP-ресторан с верандой во всю длину дискотеки. Стеклянные полки баров и ресторана пестрели яркими этикетками бутылок, пюпитры активно шарили разноцветными прожекторными лучами по подмосткам, личный состав оживленно сновал в зале, настраиваясь на работу. Всё бурлило и суетилось.

Дальше Сергей увлёк меня на кухню, где от дневной смены для персонала была оставлена еда. Там громоздилось много посуды и огромных, размером с добрую хозяйственную выварку, кастрюль, среди которых пристроились несколько человек. Все держали перед собой тарелочки и чинно с аппетитом уплетали, кто куриную ножку с картошкой-фри, кто макароны с мясом, кто что-то ещё. Всё ну как в известном романе Ильфа и Петрова, когда Остап Ибрагимович явился в дом престарелых за одним из стульев.

Серёжа сразу же ринулся к чанам. Со словами «аглоеды, не всё ещё сожрали?» – он бесцеремонно прямо руками стал извлекать на подвернувшееся блюдо тушёные куриные окорочка. От такой чрезмерной наглости присутствующие перестали жевать. А один атлетического сложения двухметровый великан, гораздо внушительнее Серёжи размерами, аж решительно оттолкнул хама подальше от пищи.

– Ты, Сергей, руки хоть бы помыл, прежде чем шарить ими в кастрюлях, – возмутился гигант. – Не единственный ты здесь, не забывай. Мы знаем, что один можешь всё съесть.

– Да с вами только зазевайся и останешься голодным, – оправдывался Чикин. – Я беру не только для себя, вон его ещё надо накормить, – показал он на меня, скромно пристроившегося возле двери.

Тут все повернулись ко мне, а здоровяк с интересом спросил:

– Это ты к нам работать пришёл? Гена Башкатов говорил о тебе. Значит, недавно прибыл из России?

– Да.

– Я Александр Батин, будем знакомы! – протянул он мне огромную ручищу. – Чувствуй себя, как дома. Но с Серёжи не бери пример. Все знают, что он здесь самый наглый.

Мне тут же придвинули тарелку, щедро наполненную яствами и предложили принять участие в совместной трапезе. С удовольствием присоединившись к компании, я с аппетитом принялся уплетать выделенный мне пай, сам тем временем оценил обстановку. Понятно было, что верховодит здесь Батин. Он и на меня сразу же произвёл впечатление. И не только своими внушительными размерами. Красивое лицо его с аккуратно причёсанными короткими волосами и задумчивыми серыми глазами излучало дружелюбие и доброжелательность, как у былинного богатыря Добрыни Никитича. Только без бороды. Александр, несмотря на свои сто двадцать пять килограммов массы, двигался с удивительной лёгкостью – чувствовалось наличие хорошей физической формы. В его благородной осанке преобладали деликатные мягкие манеры, и от всего облика веяло подкупающим добродушием. Мне льстило знакомство со столь замечательной личностью.

Таким образом, основательно подкрепившись, мы с Сергеем пошли в кабинет к администратору Паулине, чтоб упорядочить моё пребывание на дискотеке. Начальница являла собой некий образ, присущий гогеновским полотнам. Миндалевидные жгучие чёрные глаза, шоколадный цвет кожи безошибочно выдавали в ней коренную островитянку с полинезийских атоллов. Она так радостно встретила меня, будто всю жизнь только и мечтала, чтобы я у неё ход-доги продавал. Но, надо признать, было приятно испытывать к себе такое внимание. Мы поговорили. Вернее, Сергей поговорил с Паулиной, а мне потом перевёл всё. Работа нехитрая: выкатывай себе расписную как у бродячих артистов тележку, в которой приспособлены газовая горелка с бачками для разогрева сосисок и хлебцов, – да продавай желающим свежий харч.

Тележку надо было ставить на улице в отведённом месте, недалеко от главного входа в увеселительное заведение и ждать покупателей. Дискотека открывалась для посетителей в двадцать три часа, и до семи утра длилось веселье, а затем, нужно было помыть выданный мне колёсный реквизит, закатить его в склад и сдать оставшиеся продукты (сосиски, хлебцы, майонез, кетчуп и горчицу) кладовщику Чапи. После этого следовало идти к Паулине сдавать выручку и получать заработанные за ночь деньги (в моем случае пять тысяч песо), и у Чапи забрать полагающуюся бутылочку пива.

Такой был заведён здесь порядок.

Мы установили, как положено, тележку и, пока было свободное время, Сергей ввёл меня в курс дела. Сам он работал здесь же – на улице парковал автомобили клиентов дискотеки и охранял их. Так что, я не оставался без присмотра моего покровителя.

– Сергей, а почему ты не работаешь охранником внутри дискотеки? – между делом полюбопытствовал я.

– Что ты! На парковке гораздо выгодней – здесь дают клиенты пропину (чаевые). А там внутри я бы имел за ночь только свои двадцать тысяч песо – и всё.

– Интересное название у дискотеки «Ла Ос». Это что такое?

– Ла Ос – это волшебная страна из детской сказки американского писателя Баума. Помнишь книжку «Волшебник Изумрудного города»? Это у американца стырил сюжет наш Александр Волков.

– Понятно, – удовлетворённый ответом, отозвался я. И тут же задал следующий вопрос. – Серёга, здесь такие «шкафы» работают в охранниках. И много среди них наших?

– Человек десять. Саня Батин – чемпион мира среди юниоров в гребле на байдарке. Гена – серебряный призер по плаванию на сеульской олимпиаде. Руслан – чемпион Молдавии по каким-то японским единоборствам. Сергей Булка – чемпион Южной Америки по культуризму. Это самые большие. Есть ещё размерами поменьше, они работают барменами, официантами, водителями, кладовщиками. Наша дискотека самая знаменитая в Чили. Каждый чилиец знает её, но далеко не каждого сюда пускают – руководство держит марку на высоком уровне. У нас развлекаются известные состоятельные люди. Здесь встретишь сенаторов, артистов, миллионеров и т. д. Хозяин наш Алехандро Тонда сам бывший чемпион Чили по каратэ, он имеет американский паспорт, а жена его – американка. Он очень деловой человек и с большими связями, распространяющимися за пределы Чили. Здесь особенно престижно, когда у тебя работают белые, вот он и набрал к себе наших. Индейцы ведь по природе низкорослые и коротконогие, имеют мешковатую фигуру. А наши посмотри какие! Гренадеры! Гордость за славян берёт.

– Ещё я заметил, что все наши подтянутые, аккуратно одеты, а местные какие-то небрежные, запущенные.

– Они не придают значения внешнему виду. Можешь запросто увидеть здесь местную знаменитость в столь шокирующем наряде, что челюсть отвалится от удивления. На прошлой дискотеке, например, одна известная топ-модель пришла в таких драных колготках, а сверху напялила прозрачную комбинацию не первой свежести. Эх!.. ещё насмотришься. А сколько здесь бывает тех, которые нетрадиционной сексуальной ориентации, всякие там трансгендеры, геи, травести, лесбиянки… причем, они этого и не скрывают. А попробуй-ка что-нибудь скажи против, так тебя быстро привлекут за дискриминацию сексменьшинств.

– Кошмар!..

– Ничего, это сначала с нашими российскими комплексами непривычно, а со временем всё это будешь воспринимать как норму. Наркотики и нетрадиционные сексуальные отклонения здесь вполне вписываются в рамки современного общества. Алкоголь индейцам не подходит, они от него быстро пьянеют и сильно дуреют – латиносы ведь по натуре очень пылкие. Алкоголь они потребляют в малых дозах, поэтому у них так распространены всякие коктейли, где лишь одну десятую часть стакана занимают виски или джин, а остальной объем заполняют соками. Ты, наверное, слышал, как в России шутят некоторые, мол, я пью только для запаха, а дури у меня своей хватает? Так это, как нельзя лучше, для индейцев подходит.

***

После полуночи народ потянулся на дискотеку активнее. Сергей суетился, едва поспевая устанавливать автомобили на парковку. Время от времени ко мне подходили и другие охранники, все интересовались как я обосновался. Но покупателей ход-догов всё не было.

– Ничего! – успокоил Батин. – Часов после двух ночи они проголодаются и тогда начнут покупать твои ход-доги, ведь в барах кроме напитков и чипсов ничего нет.

– Саша, а сколько обычно покупают сосисок за ночь?

– Штук десять-двенадцать. Но твои предшественники были индейцы и у них не очень брали. А ты – белый, значит, более привлекателен для местной публики. Паулина на тебя ставку делает.

– Ума не приложу, как я буду рекламировать свой товар? Я ведь испанского языка не знаю совсем.

– Вид твой – это самая хорошая реклама. А чтоб продавать – ничего сложного в этом нет: один ход-дог стоит одну тысячу песо. Что тут считать? Если что, мы рядом – зови, не стесняйся. Поможем.

Батин оказался прав: около двух часов ночи ко мне подошла какая-то крашенная девица в потёртом джинсовом костюме. Она что-то пробормотала скороговоркой и протянула розовую банкноту достоинством в пять тысяч песо. Я с таким невозмутимым видом, будто всю жизнь только и занимался продажей ход-догов, вилкой подцепил из бачка горячую сосиску, сунул её в заранее приготовленный хлебец, намазал майонезом и подал. Четыре тысячи песо сдачи отсчитать было плёвым делом. Серёга подоспел, когда у меня всё уже было «на мази».

– Молодец! – похвалил он. – Главное, что почин есть. Теперь брось под ноги и потопчи первую тысячу песо.

– Зачем?

– Примета такая есть – чтоб привлечь больше клиентов.

Потом потянулись и другие покупатели: весёлые, пьяные, говорливые. Всем было интересно поболтать с русским. Время прошло быстро. Вот уже и дискотека закончила работу. Надо собираться. Я подбил итог и оказалось, что продал 32 ход-дога. Паулина осталась довольна. Я получил свои честно заработанные пять тысяч песо и бутылочку пива.

На душе зазвучали фанфары!

Глава 15

Ночные дискотеки в Чили функционируют три раза в неделю: в четверг, пятницу и субботу. Я хорошо отработал все три ночи в конце недели, перезнакомился со всем персоналом дискотеки и собой, видимо, произвел достойное впечатление, ибо легко влился в коллектив. Я был доволен. Своими впечатлениями о работе не преминул поделиться и с соседями – Лёней и Надеждой.

– Да что это за работа продавать ход-доги, – скептически канючил сосед. – Здесь нужна какая-нибудь квалифицированная специальность, чтоб ты мог твёрдо смотреть в будущее.

– Где я возьму такую профессию? Другая страна – другой мир. Сначала нужно присмотреться, разобраться что к чему.

– И тебе нравится там работать? – влезла в разговор Надежда.

– В принципе, на данном этапе мне подходит эта работа – справляюсь. Других вариантов пока нет.

Краем глаза я заметил, как у Лёни передёрнуло физиономию, и он нервно затянулся сигаретой. А на следующий день Надежда сама подобралась ко мне с предложением:

– Слушай, Владислав, у Лёнчика появился большой объём работ, а чилиец, которого он взял к себе, оказался лодырем. Лёня боится тебя без документов брать, но если хочешь, я поговорю с ним. Всё равно он решил индейца выгнать и место освобождается. Он тебе будет платить так же, как на дискотеке – пять тысяч песо за рабочий день, зато работать будешь пять дней в неделю, а это всё-таки двадцать пять тысяч песо и научишься сварочным работам.

– Я-то согласен, только неудобно перед ребятами на дискотеке, меня там так хорошо приняли. Как теперь оттуда уходить?

– Чего тут неудобного? Это твоя жизнь и ты прежде всего должен о себе позаботиться. Тебя все поймут – это ведь не в России.

– А что я им скажу?

– Ничего не надо говорить. А Чикину я сама всё объясню.

– Спасибо, Надя.

– Так, что сказать Леониду?

– Я согласен…

Серёга, конечно, обиделся на меня, но Надежда, как и обещала, поговорила с ним и всё уладила. А у Лени, оказывается, нерешённая проблема обозначилась на производстве. Хозяин фабрики по изготовлению металлических дверей Виктор Кальдерон, у которого брал подряд на работу Лёня Обойчук, предложил демонтировать большую двухкамерную сушильную печь, перевезти её в новый цех и там заново установить. Какую сумму хозяин фабрики предложил за эту работу, Леонид, конечно, не обнародовал, но по тому, как он жаждал взяться за это дело, о плате можно было только догадываться.

Я ещё раньше рассказывал Лёне, что мне приходилось некоторое время потрудиться монтажником на заводе в ремонтно-механическом цеху. Видимо, хитрый хохол это принял к сведению. А вечером на кухне за пивом он будто невзначай завёл со мной разговор на эту тему. Его интересовало, смогу ли я разобраться с таким сложным оборудованием. Я сказал, что сначала нужно посмотреть печь.

– Хорошо, завтра с утра выходи ко мне на работу и поедем на фабрику, я покажу объект.

– Договорились.

– Я-то сам мореходку в Херсоне закончил и кроме моря нигде не работал. А сварочным работам немного научился, когда судно на ремонте стояло, – оправдывался мой новый патрон.

Но мне наплевать было на его квалификацию и на то, чему он учился, главное, что работа мне подвернулась постоянная.

***

Я осмотрел сушильную печь. Ничего особенного. Только электроники много там напичкано, да опутывающая каркас паутина газовых и воздушных труб пугала.

– Наше дело только отсоединить всю эту электронику с трубопроводами. А уже подсоединять специалисты будут. Мы же должны заниматься непосредственно монтажом самой печки.

– Тогда можно смело браться за эту работу.

Леонид просиял:

– Значит, я на тебя надеюсь?

– Надо тщательно ознакомиться с оборудованием.

– Давай приступай. Даю тебе день. Хватит?

– Думаю, хватит.

– Если понадобятся какие-нибудь инструменты – они в машине. А я пойду оформлять договор с Кальдероном.

За день я измазался, как чёрт, но был доволен: всю печь досконально облазал, изучил и даже успел кое-что отсоединить. Теперь я точно был уверен, что работу выполню. Сложность заключалась в том, что демонтаж придётся производить в действующем цеху, где тесные проходы между работающими станками и печь придётся разбирать на мелкие части, чтоб вытащить её вручную наружу.

С порученным делом мы справились успешно. Когда смонтировали сушильную печь во вновь построенном цеху, сам хозяин приехал принимать работу. По его довольному виду было заметно, что он вполне удовлетворён увиденным. За неделю мы закончили всё.

Я получил свои честно заработанные двадцать пять тысяч песо. Все стороны остались довольны друг другом. А в субботу я, Леонид с Надеждой, Игорь и чета Долгушиных собрались у нас на кухне за совместным чаепитием. Обойчук красочно расписывал, как мы лихо расправились с печкой.

Игорь подал идею:

– Так это дело обмыть надо. Пусть ваша печь долго прослужит на благо Чили.

– Да, у меня долги не оплачены,.. налоги… – начал плакаться Леонид.

– Влад сегодня богатый. Ему Лёня аж двадцать пять тысяч зарплату выдал, – быстро нашлась Надежда.

– Точно! К тому же, ты ещё не обмыл новое место работы, – умело вывернулся Лёнчик, переведя стрелки на меня.

В общем, праздник действительно получился на славу. Правда, почти всё моё недельное вознаграждение в этот день осталось в супермаркете.

Я продолжал трудиться у Леонида. После сушильной печи мы мотались по разным адресам: кому-то железный забор чинили, кому-то ремонтировали гараж или навес от солнца, много было работ, связанных с ремонтом трубопроводов. Я старался, выкладывался на работе, с обязанностями вполне справлялся. Только вскоре заметил, что после сушильной печи Леонид почему-то охладел ко мне, совсем потерял интерес, и стал проявлять явное недовольство в мой адрес. А однажды просто вывел из терпения своими придирками: не так, видите ли, я покрасил забор! Я вспылил и мы чуть не подрались.

– Всё! Ты больше не работаешь у меня, – отрезал Обойчук. – Ищи себе другое место.

– Ну и пошёл ты…

А вечером Лёня отошёл от гнева, и Игорь за пивом помирил нас, но работать меня к себе глава фирмы больше не пригласил. Я снова стал безработным. Итак, у Леонида удалось продержаться полмесяца.

Тут Ирина Долгушина, как сорока на хвосте, принесла свежую новость:

– Скоро к вам новых жильцов поселят.

– Кого это? – поинтересовался я.

– Ты ещё не знаешь? – удивилась Надежда. – Из Аргентины приехали три парня и Церковный совет уже решил их поселить сюда.

– Как хорошо! – обрадовался я. – Значит, в нашем полку прибыло. Наша коммуна пополняется.

Как же я тогда глубоко ошибался, преждевременно радуясь новым жильцам! Чем мне обернётся это соседство, время вскоре покажет…

***

Теперь у меня снова была масса свободного времени. В поисках работы я опять стал наносить визиты знакомым. Так однажды заехал к Лацкам. Приняли меня тепло. Любовь Александровна угощала борщом. Татьяна подробно расспрашивала о делах. Она уже знала, что я рассорился с Лёней.

– У него несносный характер, – сетовала Татьяна. – И я уже поговорила с ним насчёт вас, высказала своё мнение. Он признался, что вынужден был так поступить по настоянию Зои Степановны. Она захотела, чтобы Леонид принял к себе на работу трёх ребят, только что приехавших из Аргентины. Якобы, у них очень тяжёлое материальное положение и дома, на Украине, остались испытывающие крайнюю нужду семьи.

– Ну, ничего. Я поищу другую работу, – неуверенно промолвил я.

– Кстати, Владислав, у меня есть для вас хорошая новость.

– Я рад услышать её.

– Дело в том, что к отцу Вениамину на днях приезжала богатая семья из-под Ранкагуа, это в ста тридцати километрах от Сантьяго. Они хотят взять к себе на парселу русскую семью, чтобы жили там у них и работали. У вас ведь жена с дочкой остались в России, и вы хотите их привезти сюда?

– Да, это так. Но у меня нет денег им на билеты.

– Это не проблема. Хозяева парселы богаты и, если вы им понравитесь, они сами оплатят проезд вашей семье.

– Было бы замечательно встретиться с этими людьми, – загорелся я появившейся вдруг реальной надеждой.

– По этому поводу с батюшкой уже встречались эти трое ребят из Аргентины, но он пока не принял окончательного решения. А я взяла на себя самовольное право и от вашего имени поговорила с отцом Вениамином.

– Татьяна, огромная вам благодарность.

– Теперь вы должны съездить к батюшке и лично поговорить с ним на эту тему. Он ждёт. И важно то, что хозяева официально оформят с вами контракт, а это необходимо для ваших документов. У вас ведь туристическая виза скоро заканчивается?..

На следующий день я отправился в монастырь на аудиенцию со святым отцом. Я знал, что он из своих родственников больше всех любит Татьяну и, если она его о чём-нибудь просит, поп ей никогда не отказывает.

– …А, Владислав! Проходите, проходите. Будьте добры, разделите со мной мою скромную трапезу – мне только что завтрак принесли из монастырской столовой.

– Спасибо, отец Вениамин, – поблагодарил я, прикладываясь устами к его длани.

По обыкновению, перекрестив меня, старик продолжал:

– Я, вот, из Америки очередной номер газеты «Новое русское слово» получил. Боже мой! Что у вас там в России творится. Нет, коммунизм – это такая зараза! От сей болезни нужно любыми путями избавляться. В самом деле – что это такое? Опять новый вид зенитных ракет ваши испытали на полигоне в Капустном Яре. И куда вы ещё вооружаетесь?

– Батюшка, но ведь обороноспособность страны необходимо всегда поддерживать на должном уровне. Любое государство об этом заботится. А коммунистический режим в России уже закончил свои дни. Как говорится, почил в бозе.

– Ну нет же! Здесь пишут, что коммунисты проводят реформу в своей Красной Армии.

– Батюшка, да Красной Армии, как и Советской, уже нет. В девяносто втором Союз развалился и договор в Беловежской Пуще это официально засвидетельствовал.

– Владислав, какой же вы упрямый. В вас говорят ваши коммунистические гены. Весь мир помнит, как вы в Венгрии подавили жестоко народное восстание. А в шестьдесят восьмом ваши танки вероломно ворвались в Чехословакию. И что вы натворили совсем недавно в Афганистане? Нет-нет, не защищайте коммунистов…

Я увидел, что наши политические дебаты принимают для меня невыгодный оборот и необходимо как-то уходить от этой щекотливой темы.

– Уважаемый отец Вениамин, вы на меня пытаетесь повесить ответственность за действия советского режима, между тем, когда я сам пострадал от его последствий. Я ведь вам показывал некоторые газеты с моими статьями, осуждающими государственную политику и войну в Чечне, и коррупцию, и криминал… Но сейчас у власти Ельцин, а он ориентирует государство на демократический путь развития.

– Этот ваш Ельцин законченный алкоголик. И как такому человеку можно поручать руководство страной?

– Больное общество – соответствующее и руководство. А как иначе? Главное, что Россия осудила своё прошлое и сменила приоритеты. А это, согласитесь, обнадёживает.

Мне кое-как удалось перевести беседу в иное от политики русло и успокоить разбушевавшегося борца с коммунизмом, многие годы черпающего сведения о России исключительно из столь авторитетного для него источника информации, как антироссийская газета «Новое русское слово». Это оголтелое русофобское издание продолжало свою идеологическую войну с уже не существующим государством. Призрак боролся с призраком. В правлении этого пропагандистского органа столь прочно укоренился образ врага, связанный с Россией, что за долгие годы «холодной войны» там навсегда сжились с сей мыслью. Это, видимо, стало просто смыслом их существования. Я читал у священника раньше номера этой самой газетёнки и понимал, что окопавшиеся в редакции маразматики, бежавшие в своё время от сталинской расправы, никак не могли смириться с реквизированными у них дворянскими титулами и имениями, и посвятили всю свою жизнь бессильному злобствованию и нудному брюзжанию. Это как в той басне про моську и слона.

Примирившись наконец с батюшкой во взглядах и придя к общему консенсусу на фоне продолжающихся мытарств русского народа, мы смогли перейти к насущной для меня теме.

– …Таня за вас поручилась, и я могу вам предложить хорошую работу на парселе. Вас возьмут в семью, и будете там трудиться на плантации киви. Это очень порядочные люди. Они помогут вам с документами, дадут жильё, положат суэльдо (жалованье) и вы не будете испытывать недостатков в жизни. Прошу только: работайте хорошо – не подведите меня.

– Спасибо, батюшка. Я буду стараться. Вам не будет стыдно за меня, – с истым подобострастием поспешил я заверить попа.

– Хорошо. Значит, так! – проскрипел старческим фальцетом мой благодетель с полуулыбкой столь же тёплой, сколь и снисходительной. – Я договорился с Серёжей Лацко и он в воскресенье после церковного богослужения отвезёт нас на парселу, где я вас представлю хозяевам. А пока что готовьтесь к предстоящей встрече.

И я готовился.

Обдумывал, прикидывал, взвешивал свои реальные возможности и чем я буду заниматься на этой парселе, ведь раньше никогда не ассоциировал себя с сельским бытом. Как всегда, на периферии моих размышлений неотступно мерцали мысли о семье. Особенно по ночам, когда сознание наполняла безутешная тоска по тому, какую плату я внёс за предпринятый поворот в судьбе, на какую утрату обрёк близких. Я осознавал, чего стоит моя рисковая бесшабашность людям, которых я любил и которые доверились мне по жизни. Каждая ночь мне давалась, как сеанс иглотерапии, где болезненными уколами стыда перед брошенными домочадцами меня истязала врачующая совесть.

Любой здравомыслящий человек осознаёт какую роль в нашей реальности играют деньги, ведь духовной пищей не насытишь желудок. Бескорыстие, гордость, чувство собственного достоинства, бесспорно, ценные качества. Но в ханжеской повседневности сей предмет казначейского номинала позволяет ощущать некое чувство удовлетворённости текущим моментом. Отсутствие же денег толкает нас на крайние меры. Как избыток адреналина бросает тореадора в жерло смертельной опасности. Вот так безысходное чувство швырнуло и меня на подставленные копья фатальной неизбежности.

Глава 16

В субботу в наш особняк вселялись новые жильцы. Все члены общежития плюс Игорь Стратович собрались на втором этаже в кухне за чаем. Хотелось скорее познакомиться с вновь прибывшими ребятами из Аргентины. Те явились в сопровождении Фельдфебельши, как вьючные мулы, нагруженные сумками и чемоданами. Заняли отведённую им на троих комнату возле кухни и принялись шумно там располагаться. Раздавались их громкие голоса. Зоя Степановна, отдав необходимые распоряжения, вскоре удалилась восвояси, гордо прошествовав мимо кухни, даже не взглянув на нашу компанию. Ну и ладно. Мы не расстроились. Чем дальше начальство, тем спокойнее чувствуешь себя.

На правах хозяйки Надежда пригласила новичков принять участие с нами в чаепитии. Новые соседи не заставили себя уговаривать и охотно согласились. Они явились, ведомые своим вожаком, который уверенно занял лучшее место у окна. По тому, как первым вальяжно уселся он, а затем только расположились его друзья, стало понятно кто у них верховодит. Мы тут же познакомились. Предводительствовавший в троице тридцатилетний Олег представлял собой достаточно распространённый в определённых кругах экземпляр. Это был крепко сложенный малый с угрюмо нависающим лбом и квадратным подбородком. Сверху череп его был увенчан ленинской проплешиной. Маленькие поросячьи глазки взирали на мир с непомерной самоуверенностью. Его красноречивые жесты с растопыренными веером пальцами выдавали в нём так называемого нового русского из девяностых годов – наглого и быдловатого. Второй – Вовчик был немного помоложе, худощав и привлекателен лицом. Тонкий стан и пластичные манеры делали его похожим на подростка. А третий, назвавшийся Фёдором, был неприметен и безмолвен, как каменный истукан с острова Пасхи, к беседе совсем не проявлял никакого интереса. Поглощал втихомолку чай в прикуску с предложенным печеньем. Разговор поначалу не складывался, причиной тому являлась естественная отчуждённость незнакомых людей, впервые оказавшихся в единой компании.

Вскоре появились Долгушины. Ирина прямо рассыпа́лась в любезностях перед нашими новыми знакомыми. Впрочем, ей-то они не были незнакомы, так как вся троица уже несколько дней наведывалась в эту семью и, судя по всему, нашла там взаимность. Кроме меня и Игоря все остальные до прибытия в Чили пожили в Аргентине, и им было о чём поговорить. Лёня, по обыкновению, клял Аргентину на чём свет стоит:

– Я моряк, а там до чего пришлось опуститься! У каких-то паршивых индейцев мы жили в доме и как крепостные прислуживали им.

– Это там ещё хорошим местом считается, – поддакнула супруга.

– Какое там, к чёрту, хорошее. Мне вот этими руками пришлось дерьмо за их собачками убирать. А те, сволочи, гадили где хотели по всему двору. На нервной почве, наверное, там у меня воспалился аппендикс и пришлось делать операцию. Всё, что мы накопили, вынуждены были отдать за лечение в госпиталь. А эти хозяева, скоты, вышвырнули нас на улицу. Видите ли, им нужен здоровый раб. Да, было нам очень тяжело, ютились у знакомых, где придётся. Хорошо ещё, что не довелось, как другим, ночевать на скамейке в парке.

– Да это только потому, что мы вовремя дёрнули в Чили, – пояснила Надежда. – Наши знакомые Кочерыжкины ещё раньше перебрались сюда, ну мы и приехали к ним. Спасибо, Галина по-дружески приняла на первых порах.

Лёня принялся расспрашивать у наших новых соседей, где они работали в Буэнос-Айресе, с кем общались. Но те всё отмалчивались и не особенно о себе распространялись. Только из уст Вовчика невзначай проскользнула какая-то кличка – то ли Хазар, то ли Казар, да только предводительствующий Олег быстро его осадил и перевёл разговор на другую тему. Видно было, что ребята скользкие. С ними надо быть начеку. На том и разошлись. Новички удалились в свою комнату.

***

В воскресенье, по окончании богослужения, отец Вениамин позвал меня, и мы сели в «Фольксваген» к Сергею Лацко, где уже находился и Игорь. Как и договаривались, гуртом поехали знакомить меня с хозяевами парселы.

Я впервые уезжал из столицы Чили вглубь страны. Было интересно убедиться собственными глазами какие здесь, после России, прекрасные дороги, туннели, мосты, а также, и природу Южной Америки любопытно было увидеть вблизи.

Кругом, захватывая дух, громоздились высоченные горные вершины, белёсые скалы опасно нависали над дорогой, иногда горный поток резво сбегал вниз и нёсся рядом наперегонки с нами, сверкая яркими бликами, словно осколками осыпавшихся солнечных лучиков. Великолепные кактусы по сторонам поражали разнообразием сортов и своими гигантскими размерами. Изредка среди пейзажа выделялись зелёные пятна рощ и дикого кустарника. На летнем зное трава давно выгорела, поэтому преимущественно земля была голой, лишь кое-где торчали сухие бодылки пожухлого бурьяна да неприхотливого колючего репейника. Мерно шуршащий звук автомобильных покрышек на шероховатом гудронном покрытии шоссе успокаивающе действовал на нервы. Встречный ветер в окно доносил запах горячего асфальта и пыли. Высоко в небе, распластав крылья, словно дельтаплан недвижимо висел стервятник, высматривая добычу. Временами эхом разносился пронзительный, похожий на писк, крик пернатого хищника.

Вроде недалеко отъехали от Сантьяго, а кругом дикая нетронутая цивилизацией природа. Аж кажется будто очутился на другой планете. Иногда встречались конные кавайерос в чёрных широкополых чилийских шляпах и расшитых национальных рубашках. Мы проскочили мимо города Ранкагуа, не заезжая в него. Ещё километров тридцать проехали до Розарио, а там свернули на Апальту – небольшую индейскую деревушку. За деревней потянулись парселы с плантациями сельскохозяйственных культур: виноград, персики, киви, апельсины, кукуруза, томаты, капуста, баклажаны и прочее – всё, что возделывали здесь местные аграрии.

Свернули с асфальта на грунтовую дорогу и с километр ехали по ней, оставляя за собой, словно дымовую завесу, густой шлейф пыли. На грунтовку выходили фасады парсел, образовав таким образом улицу. Сергей остановил машину возле решётчатых железных ворот, пронумерованных цифрой 45. Тут же нас встретили солидным раскатистым лаем три холёных породистых пса. Затем, не спеша подошёл бодрый интеллигентный старик европейской наружности, на вид лет семидесяти. Оглядев нас, хозяин парселы радушно поприветствовал отца Вениамина, как своего давнего знакомого.

Он распахнул ворота и пригласил нас въезжать. Внутри оказался широченный двор, там стояли старой модели «Мерседес», джип «Шевролет» и подержанный трактор «Форд». Напротив ворот возвышался сам дом – солидный приземистый особняк, окантованный тенистым навесом по всему своему периметру. С другого края двора разместились хозяйственные постройки и среди них огромный, как самолётный ангар, сарай. А несколько поодаль расположился скромный деревянный домик, окрашенный в нежные бело-голубые тона. И за всеми этими строениями ветвились заботливо ухоженные фруктовые деревья: апельсины, персики, груши, хурма, сливы и главная культура данного хозяйства – киви. Вся территория парселы была чисто убрана.

Нас любезно пригласили в дом, где разместили в просторном зале на массивном диване и в громоздких креслах. Предложили фрукты и охлаждённые напитки. Внутри работал кондиционер, поддерживая комфортную температуру. Освежитель воздуха распространял приятный запах зелёного яблока. Мебель из натурального дерева подобрана со вкусом, составляя полный гарнитур, и интерьер был живописно дополнен разными сувенирами и украшениями в духе национальной символики. Тут же за стеклом посудного шкафа виднелся шикарный фарфоровый столовый сервиз. Обилие хрусталя придавало торжественности всей обстановке.

Хозяин – дон Энрике с первых минут расположил к себе своей простотой и непосредственностью в общении. Он оказался немцем по происхождению и фамилия его – Маттей. Супруга же его – сеньора Сильвия нам отнюдь не показалась простушкой. Она была немногословна и её весьма настороженный взгляд зорко фиксировал все наши движения, жесты. Так взирают надсмотрщики за рабами на плантации или вертухаи на какой-нибудь экибастузской зоне. Особенно остро её тяжелый оценивающий взгляд пронизывал меня. Типичные индейские черты лица и смуглая кожа не оставляли сомнений в том, что перед нами коренная жительница сих благодатных мест.

Стороны вежливо пообщались между собой, я тоже пару раз дал однозначные ответы на вопросы дона Энрике, обращенные ко мне. Для нас сделали экскурсию по плантации, и я впервые увидел, как растёт киви. Это оказались вовсе не деревья, как я себе раньше представлял, а напоминавшие виноградную лозу лианы, обвившие натянутую сверху ровными рядами паутину из проволоки. Набравшие массу плоды, покрытые колючими ворсинками, густо свисали вниз, напоминая болтающиеся мужеские признаки. Такое сравнение развеселило меня. Стало отраднее на душе. А тут и осмотр закончился, больше делегации нечего было делать здесь. На том и решили расстаться. На прощание дон Энрике тепло похлопал меня по плечу и сказал, что я им понравился и могу хоть сейчас перебираться на парселу – хозяева меня будут ждать.

По дороге назад в Сантьяго святой отец подробно наставлял меня, как следует вести себя в чилийской семье, какие здесь порядки и что я должен быть благодарен за оказанную мне честь – приглашение на жительство в такую порядочную семью. Я был несказанно счастлив!..

А дома Игорь с Леонидом наоборот стали меня убеждать, что на парселе я одичаю от скуки. Ведь Сантьяго все-таки семимиллионный город с неограниченными перспективами и здесь есть соотечественники. Они настойчиво мне советовали не торопиться принимать окончательное решение и прежде тщательно всё взвесить.

Я был новичком в этой чужой стране, и они посеяли во мне большие сомнения. В общем, я оказался на распутье, как тот витязь с полотна Васнецова.

– Ну, ничего, хорошенько подумаю, обмозгую всё, – успокоил я своих друзей, – ведь мы не оговаривали конкретного срока моего прибытия на парселу.

***

В тот же день к вечеру в наше общежитие приехали Лацки – Татьяна и Сергей.

– Давай собирай всех наших, мы сегодня будем гулять у вас! – широким жестом повёл Сергей, обращаясь к Лёне. А Татьяна шепнула мне потихоньку о том, что хочет вблизи посмотреть на наших новых соседей.

– Уж больно рьяно эта троица активизируется здесь. Нужно их подпоить и тогда увидим, чего они стоят на самом деле, – заговорщически подморгнула она мне.

Все собрались быстро. Пришли Долгушины, Игорь со своей Олей, Обойчуки. Пригласили и наших аргентинцев. По обыкновению, меня Татьяна усадила рядом с собой, и мы тихонько от других перешёптывались вдвоём, делясь впечатлениями. Застолье развивалось по обычному сценарию: ели, пили, сыпали шуточками, а между делом наблюдали за реакцией новичков. Чем дальше, тем больше моя авторитетная соседка была не в восторге от новых постояльцев нашего «замка Иф». Изрядно набравшись за чужой счет, те наглядно продемонстрировали свою неуёмную напористость и навязчивую беспардонность. Их друган Вовчик от глубины чувств вдруг кинулся в пляс, нетвёрдыми ногами выписывая такие коленца! В подражание Элвису Пресли он развязно принялся исполнять подобие танца с вульгарной имитацией сексуальных телодвижений.

– Давай, давай, Вовик! Покажи им… – азартно хлопая в ладоши, подбадривал вожак.

– Помнишь, Олег, как я на последней дискотеке в Аргентине на барной стойке давал жару?.. – прерывисто выдыхал танцор.

— Да, это был класс! Нам вся публика такую жаркую овацию устроила. Вот дискотека гудела!..

А третий их молчаливый товарищ, чем больше стопок опрокидывал внутрь себя, тем становился мрачнее. И упорно не издавал ни звука. Умопомрачительная цельность натуры!

– Да! Что-то у меня всё меньше остаётся желания гулять в такой «весёлой» компании, – шепнула мне Таня.

Тем временем, развернувшийся предводитель, видимо, решил оторваться по полной программе и, обращаясь ко мне, бесцеремонно заявил:

– Я слышал, что ты стишки хорошо сочиняешь. Ну-ка почитай нам что-нибудь из своего репертуара.

Я обалдел от такой неожиданной наглости, но сдержанно произнёс:

– Нет, я не хочу!

– Чё ты тут ломаешься, как пряник? Давай! Тебя все ждут, – напирал плешивый Олег. – Почему не хочешь?

– Не хочу и всё тут! И вообще, кроме тебя больше никто не говорит об этом, – отрезал решительно я. – Да и не читаю я стихи в пьяных компаниях.

– Да ты с кем так разговариваешь, ублюдок! – яростно сверкая очами, подскочил ко мне Вован.

Тут неожиданно и угрюмый Фёдор зашевелился в своём углу, примыкая к корешам. Ситуация принимала серьёзный оборот. Этого Татьяна в своём присутствии уже не выдержала. Она резко вскочила и ледяным тоном быстро привела в себя не в меру разошедшихся новичков:

– А ну-ка по местам! Вас пригласили в компанию, как человеков… Быстро убирайтесь прочь, чтоб вашего духу за нашим столом не было.

Кто такая Татьяна Лацко все хорошо понимали и с её мнением необходимо было считаться. Наглецы, словно падшие ангелы, мгновенно спустились на грешную землю. Бестолково выпучив глаза, они принялись извиняться перед Татьяной. Но она оказалась непреклонной, как маршал Жуков перед несметными полчищами наступающего неприятеля, и отправила их проспаться. Словно побитые псы с поджатыми хвостами, все трое живо убрались восвояси, а мы продолжили застолье.

А тут и подвыпивший Лёнчик неожиданно открыл нам:

– Вы не всё знаете про этих ребятишек. А я ещё вчера их раскусил. Хоть они и скользкие типы и совсем не хотят ничего о себе рассказывать, но их Вовчик вчера ненароком проронил, что в Буэнос-Айресе они кентовались с неким Хазаром. А я знаю кто он такой.

– И кто он, этот Хазар? – спросила Татьяна.

– Он возглавляет банду рэкетиров в морском порту в Буэнос-Айресе, и они жестоко бьют наших моряков, и отбирают у них зарплату. Вот кто такие эти парни.

– С ними необходимо быть осторожными, – заключила Таня. – Владислав, вы не связывайтесь с этими субъектами, пожалуйста.

– Да что вы! – встрепенулась Долгушина. – Ну перебрали слегка ребята. С кем не бывает? А вообще, они славные.

– Помолчи, Ирина. Мы хорошо разглядели твоих протеже, – отрезала любимая внучка отца Вениамина.

– Что ты, Танюша, взъелась на меня? Какие они мои?.. – оправдывалась уличённая «правозащитница», чувствуя собственную неизгладимую вину, как пастор, нарушивший тайну исповеди.

Глава 17

Срок моей трёхмесячной туристической визы заканчивался. Нужно было срочно что-то предпринимать, чтоб узаконить пребывание в Чили, иначе меня просто могли сдать карабинерам, а те быстро наденут наручники и депортируют на родину. А мне бы этого так не хотелось. Чтоб избежать такой печальной участи, нужно срочно найти рабочий контракт, и тогда мне оформят визу на длительный срок пребывания. Но где найти рабочий контракт? Ведь здесь чужая страна и у меня нет необходимых связей. И какие только варианты я не придумывал!.. В связи с этим повадился ездить в монастырь к матушке Ульяне и предлагал свою бескорыстную помощь, объясняя это тем, мол, я без работы и мне всё равно нечем себя занять, а здесь хоть какую-то принесу пользу. В душе я надеялся, что вдруг глава божьей обители догадается предложить мне хоть какое-нибудь постоянное место работы. Я очень старался. Игуменья не отказывалась принимать мои услуги. Пришлось поливать клумбы, переносить тяжёлую мебель, разгружать машины, помогать сортировать привозимые из супермаркета продукты, собирать урожай в монастырском саду, подметать дорожки и делать массу другой полезной работы.

Мать Ульяна была очень довольна, доверяла мне, часто дружески беседовала, и даже приглашала в женскую часть монастырского общежития, куда другим мужчинам категорически запрещалось входить, и там мне находилось всякое дело.

Отношения с матушкой сложились превосходные, но она всё как-то не догадывалась предложить официальную работу в монастыре. Я намекал, но она никак на это не реагировала, правда, продуктами питания меня снабжала регулярно и щедро. Позволяла любые припасы бесплатно брать из ларька.

В монастыре я иногда встречал Рона Модру с семьёй, мы всегда тепло приветствовали друг друга. Австралиец с широкой располагающей улыбкой на лице приподнимал край шляпы при встрече. А я с не менее широкой улыбкой говорил: «Гуд монинг!» Этим наши контакты и ограничивались.

Больше всех за меня переживала Галина, но помочь реально она ничем не могла, разве что иногда, задержавшись допоздна в монастыре, я оставался ночевать у неё на веранде. Свои отношения больше мы не доводили до физической близости, отдавая себе отчёт в том, что каждый имел кроме интимных предпочтений ещё и супружеские обязательства. Чувство неловкости за совершённый однажды грех теперь строго упорядочило наши отношения.

Ярослав и Черёмушкины тоже сочувствовали мне, но были бессильны чем-либо облегчить моё положение безработного и бесправного.

Ещё на территории монастыря иногда попадалась на глаза проживавшая там Львова Екатерина Андреевна, с которой я теперь при встречах лишь холодно здоровался, дабы соблюсти меру приличия. Я образно представлял себе её перекошенный злобной ухмылкой рот и безумно выпученные от ненависти глаза, из которых так и прёт лютое желание мести… Впрочем, старуха вскоре умерла. Ее отпевали в нашей церкви на авениде Голландия, но я на церемонию не пошёл. Не посчитал для себя возможным.

Довольно скоро я понял, что в божьей обители законно пристроиться мне не светит. Но уяснил для себя, что там хоть можно разжиться пропитанием. Как говорится, с худой овцы – хоть шерсти клок. И то хорошо! Пришлось сократить бесполезные визиты в монастырь. Теперь, если я там не появлялся несколько дней, мать Ульяна со своим шофёром отправляла мне на квартиру щедрые пакеты с продуктами. Я даже не успевал всё съедать и многое отдавал Надежде.

Любовь Александровна тоже обо мне не забывала, и нередко передавала что-нибудь вкусное. А там и сам отец Вениамин пару раз отправлял мне какие-то рубашки и религиозные брошюрки. Леонид всё это воспринимал болезненно, ужасно завидовал мне и озлоблялся:

– И что все вокруг этого писаки вертятся? Тоже мне, нашли самого обделённого. Выбрали себе объект душевных излияний…

Но у самого-то Обойчука документы были в порядке, и работа имелась. Такая уж у него натура зловредная была, хотя в глубине души и он, насколько это было возможно в его случае, опекал меня, извлекая, правда, из этого конкретную выгоду для себя: я с ним делился продуктами, и никогда не отказывался, если Леонид просил оказать ему какую-нибудь услугу. Он учил меня жизни, рекомендовал, как выживать среди латиносов, объяснял что те собой представляют и рассказывал как сам всё постигал здесь. Лёня компетентно утверждал, что я абсолютно не приспособлен к такой трудной жизни. Больше всего вгоняли меня в тоску его бесполезные советы.

Он говорил:

– Чтобы здесь выжить, нужно иметь хватку хищника, а ты как наивный беззащитный щенок – милый и пушистый.

– Ну и что теперь мне делать, Лёня?

– Сваливай домой к жене под бок. Это твой единственный вариант. Поверь, я повидал разных людей на своём веку и могу делать такие выводы.

Да, с Леонидом не поспоришь. А вообще, он откровенно завидовал тому, что я имел некоторый успех в русской диаспоре и он не мог спокойно пережить того, что я мог ладить с разными людьми. Даже злобная Фельдфебельша перестала ко мне цепляться и при встречах отвечала на приветствия. Лёня определённо не любил людей.

А однажды я стал невольным свидетелем морального падения моего случайного товарища по жизни на чужбине. Дело было так. Я возвращался домой после очередного своего вояжа в монастырь. Во дворе никого не встретил и тихо прошёл в свою комнату. Не включая свет, прилёг на постели. В тишине вдруг до меня донёсся разговор снаружи – это беседовали Лёня и Зоя Степановна. Они не заметили моего возвращения домой, так как находились с другой стороны дома, куда выходило одно из окон моей комнаты.

– …да я и сам не пойму зачем он приехал в Чили? Таким надо возле мамки сидеть. Он абсолютно не приспособлен к самостоятельной жизни, – авторитетно выражал о ком-то своё мнение Обойчук.

– Мне он очень не нравится, у него взгляд какой-то подозрительный, изучающий, будто высматривает здесь что-то, – поддержала моего соседа комендант.

– Вы правы, Зоя Степановна, с ним надо держаться осторожно – такие обычно и работают на КГБ. Вполне возможно и такое, что его заслали сюда под видом беглого журналиста, чтобы собирал сведения о русской колонии в Чили.

– Вот сволочь, неужели подослан к нам? Но я надеюсь на вас, Леонид, если вам что-нибудь подобное станет известно об этом типе – вы немедленно мне сообщите.

– Конечно, конечно, Зоя Степановна! Можете даже не сомневаться в этом.

– Ему нужно создать невыносимые условия, чтобы сам ушёл отсюда. Вы мне сообщайте все факты нарушений им установленного распорядка: когда он мусор после себя не уберёт, оставит включённым свет в туалете или на кухне, может входную калитку ненароком забудет запереть на ключ и так далее.

– Зоя Степановна, а может его вовсе и не Владиславом зовут?

– Нет-нет, именно так его зовут. Я проверяла его документы.

– А вы уверены, что они подлинные?

– Ах! Ваша правда, Леонид…

За окном, безусловно, речь шла обо мне. И мой искушённый по жизни товарищ так бессовестно за спиной строил мне козни. Фактически он, проводя свободное время в одной компании со мной, без зазрения совести «стучал» на меня. Подлость мелкой человеческой натуры порой способна переходить всякие разумные моральные границы. Я невольно стал свидетелем вербовки. В моём бесправном положении оставалось лишь всё услышанное принять к сведению, остерегаться дальнейшего коварства в отношении себя и делать вид, будто я пребываю в неведении относительно сговора Леонида и Фельдфебельши против меня, а там, как судьба повернёт.

***

После инцидента за столом дружная аргентинская троица совсем обособилась от нас, но стала откровенно униженно пресмыкаться перед Фельдфебельшей и Долгушиными. Ходили слухи, будто комендант из церковных средств без решения Совета негласно выдаёт им финансовую помощь, а Николай скрытно от нас находит им временные заработки. Так как я жил по соседству с этими приблатнёнными ребятами, то невольно наблюдал их больше других, и они мне явно не импонировали. Они могли пройти мимо и не поздороваться, могли ответить грубо, цинично. А однажды произошёл такой случай. Дело было под вечер. Леонид во дворе возился со своей машиной, я ассистировал ему. В это время домой возвращалась дружная троица. Все были явно навеселе, особенно Вовчик. Проходя мимо, он что-то грубое отпустил в мой адрес. Я тоже ему ответил – поставил хама на место. Он «на понтах» живо подскочил ко мне:

– Да я тебя сейчас тут зарою!

В его зеркальных очках отразилось моё лицо. И оно мне не понравилось.

Не спасовав, я спокойно предложил:

– Давай попробуй, если здоровья хватит.

На шум Лёня выскочил из-под машины и встал рядом со мной. Трое дружков нехотя ретировались, явно затаив зло на меня. Мои мягкие манеры в общении с людьми, видимо, давали им повод думать, что со мной можно особенно не церемониться. А я в последнее время очень нервничал, ибо приближалась дата моего отлёта, виза заканчивалась, а я так, практически, ничего и не добился – всё продолжал пребывать в каком-то неопределённом, подвешенном состоянии. По ночам долго не мог уснуть, постоянно донимали кошмары, я лихорадочно соображал: что делать?.. что делать?..

Эта неопределённость естественным образом отражалась на моих снах. Часто ночами представлялись какие-то глупые видения, после которых целый день потом не покидало пессимистическое чувство неуверенности в своих действиях. Последний раз из этого репертуара снилось, будто я нахожусь в России и собираюсь поехать в жаркую Бразилию, а там, как известно, все ходят в белых штанах. Я и отправился по магазинам искать себе белые штаны, но везде продавали только белые шорты. А мне нужны были именно штаны – под ними я хотел скрыть свои волосатые ноги. Одна продавщица всё же уговорила меня купить шорты. Когда я их надел и увидел в зеркале своё волосатое уродство, мне сделалось так горько и обидно, что я безутешно зарыдал… Проснулся весь в слезах. В голове раздавался звон, который воспринимался, как реквием по мне. Душа, словно вспугнутая птица, безумно металась в ограниченном грудной клеткой пространстве.

Да, чужбина, поистине, никак не хотела принять меня в своё лоно…

И вот наступил критический день – дата моего отлёта. Я, как разъярённый леопард в клетке, метался по своей келье, безостановочно меряя её стремительными шагами. Во мне возникло ощущение, что я жертва во власти судьбы, не зависящей от моих собственных решений и действий. Я слишком многое не понимал из того, что происходило вокруг. Чувство опасности нависающей угрозой неотвратимо преследовало дух. Какое-то опьяняющее предчувствие тревоги настолько переполняло меня, что всё внутри холодело. Звёзды никак не складывались в благоприятный гороскоп. И это удручало.

Время вылета было на одиннадцать сорок пять, за два часа до того начиналась регистрация и за час до вылета она заканчивалась. Около сорока минут уходит на то, чтобы добраться на такси до аэропорта. Всю ночь я совсем не спал, раздираемый муками противоречий, поэтому тяготился моментом. Никакими словами невозможно описать то, что чувствовал я, что испытал в эти последние часы до отлёта. Я буквально считал минуты… секунды…

– Вот уже осталось сорок минут… теоретически ещё можно успеть… 20 минут… – душа рвётся наружу, но разум неимоверным усилием воли её удерживает во плоти, – 10 минут… 5… – сердце колотит с такой силой, что больно отдаётся в горле. Меня бросало, словно стареющую женщину в климаксе, то в жар, то в холод.

– Одна минута… пятнадцать секунд… три… два… один… всё! – я обессиленно рухнул на стул. Словно больной в лихорадке, весь покрылся липкой испариной.

Вот это испытание на прочность!

Совсем не было радости от победы моего духа. Во всём теле ощущалась неимоверная вялость. И опустошение. Сколько же седых волос прибавилось у меня после этого…

А днём пришло письмо из России. Марина писала, что им уже несколько месяцев на работе не выплачивают зарплату, когда же выдают заработанную за прошедшие месяцы сумму, то это обычно получается уже не сумма, а жалкие гроши, ибо инфляция к тому времени всё непременно обесценивает. В магазинах продуктов нет. У Виктории от хронического недоедания развилось малокровие, и она несколько раз теряла сознание в школе. А ведь в нынешнем году дочь заканчивает школу, и ей предстоит огромная психологическая нагрузка – сдача выпускных экзаменов…

Ко всему прочему, на меня угнетающе подействовало то, что Марина вложила в письмо фотографию, где изображена она была вместе с нашей дочерью. И такие у моих дорогих были измученные лица, что невольно на глаза навернулись слёзы. Видеть такое просто не хватало душевных сил. Мысли в голове неслись ураганом. Теперь я жестоко истязал себя запоздалым раскаяньем:

– Эх! Зачем я не улетел назад в Россию? Погибать – так хоть вместе с семьей… Но, — увы! — судьба уже сделала выбор.

А в создавшемся на первый взгляд безысходном положении я всё-таки нашёл выход. Собрал все скопленные мною деньги, и по каналу Vestern Union срочно отправил их Марине. Набралось триста долларов. У меня осталось около 20 тысяч песо – растянуть их можно было не более чем на неделю. Крах экономический налицо!

Я потерянно бродил по улицам Сантьяго и незаметно для себя очутился на какой-то отдалённой тихой улочке. Среди кустов зелени заметил скамейку. Почувствовав усталость, присел отдохнуть. Тяжёлые думы одолевали душу:

– Что делать дальше? Чужая страна… нет работы… а теперь, вообще, остался без средств… как выжить здесь?..

Не прошло и пяти минут, как рядом со мной на скамейку тяжело опустился дряхлый старик с костылями. Инвалид. И — о ужас! — что произошло в следующее мгновение…

Старец на моих глазах вытащил из своего кармана тугой бумажник, открыл его, а там оказалась такая увесистая пачка банкнот. Краем глаза я с завистью взирал на такое богатство, внутри опасно нахлынуло яростное чувство. Незнакомец же не спеша принялся пересчитывать деньги, будто специально искушая меня. В этот момент я реально поверил в существование сатаны, в то, что бес так коварно испытывает наши страждущие души. И как ведь умело, шельмец, подбирает подходящий момент!..

А мозг тем временем, словно точный компьютер, мгновенно фиксировал: …улица безлюдна… что тебе стоит схватить немощного старца за глотку и просто сдавить… у него даже нет сил к сопротивлению… а скамейка-то укрыта кустами… никто ничего и не заметит… ты спокойно уйдёшь… тебе ведь так нужны эти деньги!..

Вот это было искушение! Аж всего пробрала дрожь, бросило в жар. И в следующее мгновение я вскочил и… стремительно, почти бегом, бросился прочь от злосчастного места. Превозмогая себя, не стал я брать грех на душу.

До сих пор ума не приложу как тогда хватило духу удержаться против такого нестерпимого соблазна, морально устоять против изощрённых козней сатаны, превозмочь неимоверные душевные терзания.

Много ночей потом мне снился тот ветхий старик…

 

Спустилась ночь. Блестит луна.

И звёзды отразились в водах.

Земля в неоновых разводах

реклам из космоса видна.

Витает дух святой над нами

и ощутима благодать.

…чтоб по деяниям воздать –

готовит бог на нас цунами.

И очистительный потоп

грядёт. Ну, грешники, держитесь!

Найдётся ли меж вами витязь,

дерзнуть готовый на «гоп-стоп»?

Я не прельщаюсь ролью Ноя –

цена уж больно высока.

…Ох, ночь сегодня нелегка

под этой полною луною!

 

Глава 18

Время течёт неумолимо. Вот и осень вступила в свои права. Начали желтеть листья. Вообще, странно осознавать, что там, в России, сейчас вовсю благоухает весна, а здесь наоборот начинается осенний листопад. Настроение угнетающее. Предощущение безысходности. Полный крах в судьбе. Не видно просвета в мрачной череде проносящихся будней. Каждый последующий день облегчения не приносит. И ночи тоже… В одну из таких ночей и было написано мною это:

 

Листвой запорошила землю осень,

поникла в поле мёртвая трава

и стал закат неимоверно грозен,

а ночь мрачней, чем чёрная вдова.

Об эту пору небо откровенней

терзает душу мерзостью судьбы,

и жизнь становится ещё гораздо бренней,

и туч проносятся громоздкие гробы.

Предощущение фатального исхода

больные чувства безысходностью гнетёт:

прошедших дней побитая колода

уж скоро проигрыш судьбе моей зачтёт.

Корявый клён, как жуткий призрак ночи,

когтистым пальцем мне грозит в окно.

А осень что-то скверное пророчит,

которое принять мне суждено.

 

Состояние духа такое, хоть впору удавиться. Но человек не для того появляется на свет, чтобы накладывать на себя руки. Надежда всегда питает разум, благотворно воздействуя на угнетённого обстоятельствами субъекта. К тому же, наш многострадальный народ, многие годы несущий на себе тяжкое бремя чуждого бесчеловечного режима, так закалился духом, что не так-то просто сломать таких.

И я держался… из последних сил…

***

Только что закончилась церковная служба и прихожане стали расходиться.

– О-о-о, Владислав! Давненько тебя не видел. Где ты пропадал? – Саша Горелов пересекал церковный двор, направляясь ко мне.

– Привет, Саша. Как твои дела?

– Дела как в курятнике: клюнул ближнего, обгадил нижнего. Поехали со мной, по дороге всё расскажу.

– Это как-то неожиданно… – растерялся я.

– Давай, давай! Нелли ждёт. Она давно хочет с тобой познакомиться и поручила мне, чтобы я сегодня тебя привёз к нам в гости. Сама она не смогла приехать в церковь.

Гореловы жили в Сан Бернардо – это один из отдалённых районов Сантьяго, там обитал преимущественно индейский побласьон. Бандитизм здесь процветал и превосходил все мыслимые границы. В такие районы даже карабинеры старались не соваться без крайней необходимости и особенно ночью. А когда им по роду службы приходилось заехать сюда, то в машину обязательно отовсюду летели яйца, помидоры, бутылки, сковородки, цветочные горшки, камни и другие подвернувшиеся под руку предметы. Нередко стражам порядка приходилось драпать и с пулевыми пробоинами в корпусе патрульного автомобиля. Этот район вовсе не был предназначен для белых. Как только Гореловых занесло сюда?

– У нас не было выбора, – стал объяснять Саша. – Мы с Нелли столько поскитались в своё время по съёмным квартирам. Ведь она никогда не скрывала, что является коммунисткой, а это в Чили совсем не приветствуется. У нас растут двое пацанов и им нужен свой угол. Когда Нелли нашла работу в Министерстве дорог, её начальником стал дон Серхио, сам вышедший из бедного сословия. Он стал покровительствовать подчинённой. И как только мою жену поставили во главе отдела, ей предоставили дом в этом районе. Сейчас мы его выкупаем: каждый месяц выплачиваем небольшой процент от зарплаты. Как кредит. Потом мы сможем его продать и купить себе другой в хорошем районе.

Домик, окрашенный в розоватый тон будто осыпанный лепестками чайной розы, был небольшой, но компактный: четыре уютные комнатки. Имелись необходимые удобства: кухня, ванная, туалет. Двор был окружён глухим неприступным металлическим забором, больше напоминающим крепостную стену. По верхнему краю забора протянулась колючая проволока. А в отдалённом углу двора зорко бдил, прикованный к столбу, грозный ротвейлер. При виде незнакомцев, он, гремя цепью, неистово рвался с привязи.

Хозяйка дома суетилась на кухне. Нелли была худощавой подвижной блондинкой, с тонкими чертами лица, бледной кожей и со светло-серыми глазами. Но взгляд у неё был твёрд и не каждый мог выдержать его тяжесть на себе. Внешний облик её мало вязался с индейским типом.

– О! Какой дорогой гость к нам сегодня пожаловал, – протянула ко мне навстречу руки Нелли Салас. – Наконец я познакомлюсь с вами поближе.

Хозяева быстро соорудили стол, появилась бутылка прекрасного чилийского карменера. И потекла приятная беседа. Нелли с тёплыми чувствами вспоминала о России, о ставшем ей родным Ленинграде.

– Я и сейчас по ночам иногда вижу российские сны. Мне снятся мои русские друзья и наше общение, и годы учёбы в университете. У меня сердце разрывается надвое, и иногда спрашиваю себя: зачем я уехала из России?

– Нелли, ты же сокрушалась там от того, что из-за размеренной жизни начала толстеть, – смеётся муж. – А здесь постоянно в форме пребываешь потому, что твоей кипучей натуре всегда есть подходящее поле для деятельности.

– Всё не так. Там тоже я не бездельничала. Просто в Чили приходится больше нервничать. Столь многого ещё нужно в нашей стране добиться, чтоб народ вывести из вековой отсталости. И влияние пиночетистов всё ещё велико. Это раскалывает чилийское общество на два враждующих лагеря: бедных и богатых. Бедных больше, но они слабее. Богатые всё прибрали к рукам и объединены вокруг своего лидера Аугусто Пиночета.

– Многие здесь считают, что благодаря мятежному генералу, организовавшему военную Хунту и наведшему жёсткий порядок, Чили удалось сделать большой экономический прорыв, – попытался оппонировать я.

– Чушь! Это заблуждение, посеянное намеренно в массы властвующим режимом. Какой экономический прорыв? Просто Хунта сдала Штатам страну и за то, что здесь культивируется послушный Северной Америке режим, те платят своими долларами. А какими фашистскими методами они подавили народ? Три тысячи погибших – это много для небольшой страны. Пиночет – как маленький Сталин… или Гитлер.

– А при президенте Сальвадоре Альенде разве было хорошо? – вопрошал критически супруг Нелли. – Ведь были же в полном комплекте все присущие социализму болезни: те же длинные очереди за продуктами, всеобщая уравниловка и прочее.

– Это был новый путь, но, безусловно, страна развивалась и шла по пути прогресса. Альенда был мягким интеллигентным человеком и, возможно, в некоторых случаях ему недоставало твёрдости характера. Его реформы саботировались оппозиционно настроенными деятелями. Но это было государство демократичное и равных возможностей.

– Нелли, опустись на землю, – взывал Александр. – Социализм потерпел крах во всём мире и даже в своей колыбели – в Советском Союзе – он умер.

– Я с болью в душе это переживаю, но Россия великая страна и справится с бедой. А в идеи социализма я верю – они жизнеспособны и продолжают существовать в мире. Пример тому хотя бы преуспевающая Швеция, следующая социалистическим принципам.

Появился альбом с фотографиями. Выяснилось, что дед Нелли по происхождению немец – вот откуда, оказывается, у неё нетипичная для коренных чилийцев внешность! Все сознательные годы Нелли связаны с Россией, и в этот период она запечатлена на фотографических карточках часто на фоне узнаваемых архитектурных сооружений Питера, Москвы, городов Золотого Кольца России и среди российских пейзажей, в окружении друзей со славянскими чертами.

– У меня менталитет совсем не чилийский, – призналась хозяйка дома, – я русских понимаю лучше. А с чилийцами у меня часты конфликты…

Меня долго не отпускали из этой замечательной семьи. А на город опустился вечер. Надо было прощаться. Саша отвёз меня домой. И вновь пришлось окунуться в тяжёлую действительность своего пребывания в чужой стране.

Одиночество навевало тяжёлые мысли.

***

– Ну и дождь! – восклицал Василий Иваныч, потягивая из стакана рубиновую «Канепу». – В этой паршивой стране всё ненормально. Летом никаких тебе грибных дождей, ни одной капли не упадёт с неба. А осенью начинается сезон таких ливней, что неделями льёт без перерыва. Как я ненавижу эту страну и этих проклятых индейцев!..

– Да, Василий Иваныч, у каждого свои пристрастия, – продолжил я собственные суждения. – А я только и мечтаю, чтобы устроиться в этой стране. С Россией же у меня связаны самые тяжёлые воспоминания.

Мы сидели вдвоём за отдалённым столиком всё того же облюбованного нашими соотечественниками ресторанчика «Эстрейя». За соседним столом шумела пьяная компания местных аборигенов.

Вдруг мирное течение нашей беседы было бесцеремонно нарушено нетрезвой молодой особой, которая нахально плюхнулась на стул возле меня и, в упор уставившись мне в глаза, стала бормотать что-то непонятное. Мой старший товарищ немедленно вступил с ней в дискуссию. Между ними завязался какой-то жаркий спор с активной жестикуляцией. Незваная гостья всё протягивала руки ко мне, а Василий Иваныч настойчиво её отстранял. Я определённо ничего из происходящего не понимал. Длилось всё действо довольно долго. От соседних столов внимание присутствующих было привлечено этой сценой. Наконец Василий Иваныч резко поднялся и сказал, обращаясь ко мне:

– Пошли отсюда. Эта сволочь ужасно напористая, она не даст нам спокойно здесь поговорить. Индейцы упрямы, как ослы.

– А что случилось?

– Уходи быстрее, пока я её задерживаю. Потом всё объясню.

Я поспешно ринулся от стола, но не тут-то было, чилийка схватила недопитую нами бутылку и попыталась огреть ею меня по голове. Я едва успел среагировать и вырвал из её рук опасный предмет. Далее, в несколько прыжков я оказался за дверью, под дождём. Вскоре появился и ужасно матерящийся мой старший товарищ:

– Вот падла, едва отвязался. Пришлось просить бармена, чтобы позвонил в полицию. Только так её удалось утихомирить. Но пошли скорее, пока эту сволочь дружки успокаивают. Сейчас сюда подъедут карабинеры, а нам ни к чему встреча с ними.

– А что всё-таки произошло?

– Ты до сих пор ещё не понял? Эта стерва увидела рядом белого мужика и суку потянуло на случку. Короче, она захотела от тебя ребёнка.

– Ничего себе! Ну и нравы.

– Эти скоты так ненавидят свою индейскую кровь и очень завидуют нашей белой коже. Их бабы теряют всякий стыд, когда есть возможность лечь под европейца. И вообще, все они животные. Я-то знаю хорошо их подлую сущность, столько перебрал их в своё время.

Настроение было изрядно испорчено. Кругом слякоть. Хотелось скорее забиться в тёплый уютный уголок. Я наскоро распрощался со стариком, и мы разошлись по своим направлениям. После улицы в моей комнате действительно было тепло и уютно. Я устроился у окна и с тоскою смотрел, как струйки дождя медленно стекают по стеклу…

 

Струи змейками сползают по стеклу.

За окном распутица и слякоть.

Концентрируются призраки в углу, —

могут выкинуть любую пакость.

Взгляд сидящего задумчив и тосклив, —

тускло замер на поверхности зеркальной…

Да, вот так и станешь терпелив,

если кажет осень лик печальный.

И промозглость передёргивает плоть,

да и ветром просквозило насквозь душу:

удалось кому-то небо расколоть

и обрушить ливнями на сушу.

Оттого клянём природную среду,

что лишает нас привычного комфорта:

за удобства мы, — признаемся, к стыду, —

продадимся с потрохами даже чёрту!

 

Глава 19

Ночью мне опять снился дом, Марина, склонившаяся у настольной лампы над тетрадками своих первоклашек. А из комнаты дочери доносится музыка – гоняет, как всегда, магнитофон… И опять эта ослепительная вспышка… и грохот… и звон в ушах… и внезапная боль в боку…

До утра далеко, а сон как рукой сняло.

– Неужели мне так плохо жилось там? – погрузился я в воспоминания, захлестнувшие удушливой волной.

– А чего хорошего? – перечил внутренний голос. – Постоянные споры с редактором, бесконечные конфликты с городскими властями по поводу написанных тобою критических газетных статей. Этот валидол под языком. Угрозы от криминализированных элементов. Страх за близких…

– Я честно делал свою работу.

– Скажи лучше: достойно исполнял свой гражданский долг! Звучит пафасно, но патриотично, – язвил поселившийся внутри меня оппонент.

– По сути, и это верно.

– Значит, не на кого и пенять: доисполнялся!

…В городе давно бесчинствовали группировки националистически настроенных молодчиков, прикрывающихся идеями возрождения некогда разгромленного советской властью казачества. Под эгидой благородной миссии, они заняты были преимущественно разделом сфер влияния в обществе, развивая криминальную сеть в разваливающемся государстве, и отстаивая собственные меркантильные интересы. Они совершали насильственные действия в отношении лиц неславянских национальностей. Погромы, гонения, произвол их беспредельных действий сеяли расовый антагонизм в наэлектризованном проблемами социуме. Девиз: понаехали к нам в Россию!.. — был подхвачен частью коренного населения. На этом фоне я и опубликовал очередной разгромный газетный материал, обличая подлую сущность этих русских националистов. Для меня уже стало привычным после подобных статей находить в почтовом ящике всякие записки с оскорблениями и угрозами. А тут ещё одновременно с этим обозначилась проблема с ФСБ. Всё началось с того, что ко мне по журналистским каналам попали секретные документы по грузино-абхазскому конфликту девяносто второго года, из коих следовало, что спецслужбы России тайно помогали абхазской стороне, хотя моя страна во всеуслышанье объявила о своей нейтральной позиции в данном противостоянии сторон. Я сделал горячий материал, но мой редактор категорически отказался его публиковать. Тогда я отнёс статью знакомой коллеге в корпункт одного из московских изданий, занимающейся сбором информации в нашем регионе. Журналистка ознакомилась с содержанием статьи и заверила:

– О`кей, Владислав. Нам подойдёт это. Я беру!

– Спасибо, Элеонора.

На том и расстались. Обнадёженный, я покинул офис москвички и спокойно шёл по улице. Вдруг рядом завизжали тормоза и из остановившейся «Волги» выскочили два мордоворота. Всё произошло профессионально быстро и я, не успев толком ничего сообразить, очутился на заднем сиденье автомобиля со стиснутыми наручниками руками. Меня жестоко помяли при этой оперативной акции.

В городском отделе ФСБ сразу всё прояснилось. Гневно размахивая перед моим лицом страницами печатного текста с абхазской статьёй, мой давнишний наставник капитан Стрежекоза заходился в праведном гневе:

– Сколько можно с тобой беседовать по душам? Ты не ценишь доброго отношения.

– Я ценю вашу отеческую заботу.

– Ах, ты ещё язвишь! Знаешь, как это называется? – страж государственности раздражённо тыкал пальцем в разбросанные по полу листы.

– Нет! – наивно признался я.

– Ты сунул нос в государственные секреты и хотел их сделать достоянием врага. Это государственная измена! Ты предатель. Тебе грозит долгий тюремный срок, я уж об этом позабочусь.

– Это ваш замечательный генерал КГБ Калугин действительно продал на Запад столько военных секретов и теперь спокойно проживает в Англии. А он был таким же патриотом, как и вы, ведь в ваше ведомство на такой высокий пост не попадёт случайный человек. Не правда ли, товарищ капитан?

– Передёргиваешь, писатель. Наше ведомство бдительно стоит на страже интересов Отечества. А подобные тебе типы бессовестно продают нашу родину.

– Я может быть и продал бы кусочек такой родины, да только её без меня всю с потрохами распродали другие.

– Что, очень смелым стал, ничего не боишься?

– Ельцин же объявил, что мы строим правовое государство и у нас теперь демократия.

– Я тебе покажу демократию, – взвыл служитель плаща и кинжала.

– Что вы! Совсем не страшно. Лаврентий Палыч-то уже умер.

– В камеру его! – свирепо рявкнул караульному перекосившимся ртом капитан, собственноручно выталкивая меня за шиворот из кабинета.

Остаток дня и ночь пришлось провести одному на голых шершавых досках в холодной зарешеченной камере. Затхлый и влажный воздух оставлял во рту трудно переносимый, но определённо гадкий вкус, что способствовало наибольшему угнетению духа.

– И что это я так безрассудно нарываюсь? – размышлял я. – Ведь боюсь же их! Запросто могут сфабриковать дело и упечь на долгий срок в лагеря – вон как Стрежекоза на этот раз грозился. Раньше посмирнее был.

Но внутренний голос успокаивал:

– При нынешнем развале и неразберихе в стране – им не до тебя. В последнее время столько помоев выливают на доблестных чекистов, что их ведомство даже сменило вывеску. Теперь это не КГБ, а ФСБ, но суть от этого, конечно, не меняется.

– Да, – согласилось мое первое «я», – это так! Кроме того, иногда наступает момент, когда затравленному безысходностью человеку надоедает бояться и он впадает в отчаянную ярость, неистовство. Может быть и меня обуяла ярость?..

Утром снова отвели к Стрежекозе. На сей раз он держался подчёркнуто вежливо, был лаконичен и металлическим тоном изрёк:

– Считайте, что вы на этот раз перешагнули черту. Все методы убеждения исчерпаны, и я даю ход вашему делу. Сейчас пока можете идти домой. До скорого свидания. Из города никуда не выезжать!..

А жизнь развивалась по своему сценарию, принимая порой неожиданные обороты.

Оба события: выход в свет моей статьи с осуждением действий русских националистов и задержание сотрудниками ФСБ совпали по времени. И в период этих событий я как-то вернулся домой поздно вечером, и только было пристроился к столу, чтобы выпить чай, как услышал свист на улице и стук в ворота. В глуби двора залаял Чапа.

– Кому это я понадобился в столь позднее время? – недоумевая, направился я к сеням.

Лампочка у нас располагалась снаружи над входной дверью, а выключатель – внутри сеней. Крыльцо дома было бетонным, состояло из семи ступеней. Я щёлкнул выключателем и вышел на ярко освещённое электрическим светом крыльцо. Попытался разглядеть со света, кто там в темноте за забором стучится ко мне в дом. И в этот момент что-то перелетело из-за забора и жёстко шлёпнулось под ступеньки. Я только успел ощутить яркую вспышку… хлопок… упругий воздушный толчок… и боль в боку…

На грохот Марина с криком выскочила из дома. Я лежал раненый и оглушённый на бетонных ступенях, по лицу и правой кисти сочилась кровь. Запах горелого свербил в носоглотке. Ужасный звон стоял в ушах, я абсолютно не слышал, что мне говорила жена. Она с трудом принялась затаскивать меня в дом. Правая нога не слушалась и волочилась…

Позже выяснилось, что взрывное устройство угодило в угол под бетонные ступеньки – это меня и спасло от гибели. Большинство осколков пришлось в бетон. Лицо, правую кисть и одежду с правой стороны посекло разлетевшимися бетонными кусочками, но это было не опасно. А вот в верхнюю часть бедра глубоко вошёл металлический осколок и неизвестно чем это грозит.

Я лихорадочно соображал, корчась от боли. Было совершенно непонятно, кто хотел таким образом расправиться со мной. В этой ситуации нельзя вызывать «скорую помощь». Вдруг это работа гэбистов?..

– Что будем делать? – обработав раны, спрашивала слегка пришедшая в себя заплаканная Марина.

Я не знал, как поступить. Мысли метались хаотичным потоком. Обстановка торопила. И выход был найден.

В отдалённой станице жил мой младший брат. В Россию он прибыл из одной из отколовшихся после развала Союза республик. Гражданства российского не имел, а значит, ни на каких учётах не состоял. Брат тихо сожительствовал в частном доме у местной вдовы.

– Там меня уж точно никто не найдёт, – решил я.

Марина позвонила от своей подруги Оксаны Буланной, проживающей по соседству, моему брату и попросила, чтоб тот срочно приехал к нам. Михаил прибыл под утро на «Запорожце» со своим знакомым. Меня перетащили в машину.

Уже в станице брат привёл какого-то пьяного ветеринара, и тот за вознаграждение осмотрел и обработал рану на бедре.

– Вообще-то надо сделать рентгеновский снимок, – компетентно изрёк коровий лекарь, – но я и так вижу, что кость не задета. Жизненно важные органы тоже не повреждены. Теперь главное, чтобы температуры не было.

– А что это значит? – спросил Михаил.

– Если в организм не попала инфекция и не начнётся воспалительный процесс, то осколок можно не трогать. Он останется в мякоти, обрастёт оболочкой и не будет беспокоить.

Это вселило надежду. Теперь я должен некоторое время отлежаться и, заодно, осмыслить своё положение.

Через пару дней после случившегося брату позвонила Марина и встревожено сообщила, что приходили две подозрительные женщины, назвавшиеся работниками военкомата. Они интересовались мной. Марина им сказала, будто мы крепко рассорились, и я в раздражении покинул семью, уехав неизвестно куда. Женщины просили передать мне, как только появлюсь, чтоб немедленно явился в военкомат для упорядочения каких-то возникших анкетных неясностей.

Всё это выглядело действительно странным, ведь я не являлся военнообязанным по причине плохого зрения и с военкоматом у меня не было никаких контактов.

Итак, несколько месяцев я тихо скрывался у брата. Пришёл в себя. Рана зажила и прошла хромота. За это время несколько раз пробирался под покровом темноты в свой дом и тайно встречался с семьёй. А в стране царил окончательный развал, государственные институты не выполняли своих функций, президент Ельцин безответственно пил горькую. Ранение меня больше не беспокоило и надо было позаботиться о своей дальнейшей судьбе. Было достаточно времени, чтобы всё хорошо обдумать. И решил я под шумок незаметно бежать из страны.

Так и оказался в Чили…

***

Я собрался нанести визит в монастырь. Встал пораньше и поднялся на второй этаж, чтобы принять душ. Только намылился, как в дверь нетерпеливо забарабанили.

– Кто бы это мог быть? Лёня на работе, дверь их комнаты закрыта – видимо и Надежда отсутствует. Не иначе это кто-то из новых жильцов, – определил я. – Кто там?

Из-за двери донёсся раздражённый голос Вовчика:

– Быстро освободи помещение, я тороплюсь на свидание и мне нужна ванна.

– Я тоже тороплюсь по делам и первый занял помещение. Значит, тебе придётся подождать.

Наглец принялся бешено колотить в дверь и истерично орать:

– Немедленно освободи ванну, тебе говорю, не то я сейчас выбью дверь, а тебя выброшу оттуда.

Я сдержанно ответил:

– Давай, если хватит духу!

И продолжил мыться. А за дверью услышал, как дружки усмиряют своего разбушевавшегося сотоварища. Помывшись, я зашёл в кухню приготовить себе чай. И в этот самый момент следом за мной ворвался разъярённый Вован и, резво подскочив ко мне, ядовито прошипел:

– Ты меня уже достал, сука! Я тебя в последний раз предупреждаю: больше не попадайся мне на глаза. И быстро убирайся отсюда.

Он принялся силой выталкивать меня из кухни. Внутри у меня клокотало и, едва сдерживаясь, я выдавил из себя:

– Руки убери! Мне чаю надо попить.

Видя, что я физически не отвечаю на насилие, Вова решил про себя, что достаточно нагнал страха и уверенно ткнул меня кулаком в корпус:

– Ты чё, фофан, не понял? А ну пошёл отсюда… И чтобы на второй этаж больше вообще не поднимался. Ты понял?

А для большей убедительности он ещё раз ткнул меня кулаком в бок. Внутри меня пробудился бес – яростный и неистовый, но я всё-таки нашёл в себе силы и на этот раз физически не ответить:

– Ты всё-таки осторожней размахивай руками, а то они ненароком могут отклеиться!

Задире это только прибавило пылу и с воплем:

– О, сука! – он широко размахнулся…

Но я уже был озлоблен не на шутку и, вспомнив всю свою былую сноровку, встретил его прямым справа в челюсть. Вовик мгновенно отлетел, повалившись как грузный куль с картошкой, спиной на кухонный стол. По инерции я подлетел и навис над ним. Память запечатлела его округлившиеся в испуге глаза. И я в бешенстве пару раз саданул кулаком прямо в область этих ненавистных и наглых моргал.

И тут вдруг сзади кто-то повис у меня на плечах, стараясь повалить на пол. Я попытался освободиться, а краем глаза заметил, что Вовчик вскочил на ноги и, схватив со стола кухонный нож, разворачивается в мою сторону. Не мешкая, с силой ударил зачинщика скандала ногой в живот. Бедняга отлетел метров на пять – в другой конец кухни и растянулся на полу. Тем временем я проворно освободился из объятий напавшего сзади Олега и методично расправлялся с ним. А одновременно с этим молчун Фёдор запирал на ключ кухонную дверь, чтоб я не избежал их «справедливой» кары, спасшись бегством. Побоище продолжалось…

Вдруг с обратной стороны в дверь забарабанили и донёсся решительный голос Надежды:

– Немедленно откройте! Я сейчас вызову полицию!

Изрядно потрёпанная троица опешила от неожиданности. Бормоча в мой адрес проклятия, «аргентинцы» открыли дверь и посрамлённые скрылись в своей комнате. А Надежда бросилась ко мне:

– Что они тебе сделали?

– Все нормально. Успокойся, пожалуйста. Мы просто поговорили тут.

– Ничего себе поговорили. Трое на одного. Да разве они мужики? А я сегодня ещё не вставала с постели – тихо лежала себе, зачитавшись интересной книжкой. Вот, эти, видимо, и решили, что ни Лёни, ни меня нет дома и можно с тобой расправиться без свидетелей. Я сейчас же схожу к Зое Степановне и всё ей расскажу.

– Надя, прошу тебя, не надо поднимать шум. Всё успокоилось уже.

Глава 20

В монастыре послушница Аврора сказала мне, что матушка Ульяна уехала в Ла Серену и приедет только завтра. Галина была на работе. Ярослава тоже не было. Я заглянул к Черёмушкиным. В комнате находилась одна только Машка. Она с озабоченным видом крутилась возле видеомагнитофона. Я оторвал её от занятия:

– Как дела, Машутка?

– А я только что посмотрела сказку про Бабу-Ягу и Кощея Бессмертного.

– Ну и как?

Малышка с серьёзным видом ответила:

– Такой тяжёлый фильм. Просто кошмар!

– Да брось ты так переживать. Там всё будет хорошо. Лучше скажи где ваши?

– Папка на работе.

– Ну, это понятно. А мама?

– Мама умотала в город по магазинам пошастать. Игуменьи сегодня нет и некому тут ворчать.

– Ну, тогда, ладно. Бывай. Передавай привет родителям.

Я вернулся из монастыря, зашёл в свою комнату и только пристроился к телевизору, как в дверь требовательно постучали, и прозвучал строгий голос Фельдфебельши:

– Владислав, ну-ка откройте дверь!

Я открыл. Передо мной стояла разъярённая комендант, словно ядовитая гюрза готовая к смертоносному броску. А за ней, жалко съёжившись, неуверенно мялся Вовчик. Его левый глаз живописно заплыл шикарным свежим фингалом.

– Вы что здесь себе позволяете? – гневно разорялась наделённая полномочиями дама. – А с виду таким интеллигентом себя представили. За что вы избили этого молодого человека?

– Пусть сам расскажет.

– Он уже рассказал. И свидетели подтвердили. В общем, так. Сейчас же собирайте манатки и уматывайте отсюда вон.

– Куда же я пойду?

– Это ваши проблемы, а мне здесь хулиганов не надо.

– Никуда я не пойду отсюда. Да это и не ваш частный дом, чтоб вы меня выгоняли. Я поеду к отцу Вениамину и поговорю с ним. Пусть во всём разберётся.

От этих слов Шепокляк аж подскочила:

– Я вам уже объясняла, что здесь не отец Вениамин, а я хозяйка. Я вас в два счёта вышвырну отсюда. А батюшке сейчас же сама позвоню, пусть знает, что здесь творят его подопечные.

Она резко развернулась и ринулась к телефону. За ней вихляющей походкой гея поплёлся пострадавший Вован.

Вечером в моей комнате собрались Игорь, Леонид и Надежда. Они были в курсе всего происшедшего и поддерживали меня. Надя даже ходила к Фельдфебельше и сама рассказала, как всё случилось, но та заявила, что и так прекрасно знает, как всё произошло:

– Этот журналист придрался к Владимиру и стал избивать его в кухне, а Олег с Фёдором только разнимали их. Они мне подробно рассказали, как всё было на самом деле.

– Но я же там была и своими глазами видела, как они трое напали на Владислава.

– Не суйте свой нос куда не следует иначе пойдёте на улицу вслед за вашим другом. И вообще, оказывается вы сами постоянно устраиваете здесь попойки. Я ещё разберусь с этим позже. Идите и не морочьте мне голову…

Я позвонил отцу Вениамину с просьбой принять меня. Но священник холодно ответил:

– В этом нет необходимости. А вашу безобразную выходку мы разберём в воскресенье на Церковном совете. Приходите туда и не опаздывайте. Вот там всё и расскажете.

– Отец Вениамин, я хочу вам объяс…

– Досвидания.

Я тут же позвонил Лацкам. Трубку взяла Татьяна:

– Слушаю?

– Татьяна, у меня тут крупная неприятность произошла. Я только что звонил батюшке, а он не захотел меня даже выслушать.

– Я в курсе, Владислав. В воскресенье состоится Церковный совет, и там вам скажут решение. А сейчас, извините, мне некогда.

В трубке раздались гудки. Я был обескуражен: такие влиятельные персоны, как отец Вениамин и Лацки, отвернулись от меня. Я толком не понимал почему всё так обернулось против меня. Ну дал отпор обнаглевшему хаму, и что тут с моей стороны сделано не так?..

В воскресенье по окончании службы никто из прихожан не расходился. Многие знакомые окружили меня и морально подбадривали. Все были в курсе случившегося. Возле меня скопилось много народу, и все громко возмущались поступком аргентинской троицы. А те, как оплёванные, одиноко стояли поодаль и смиренно дожидались решения своей участи. К ним изредка на короткое время подступались только Долгушины и, затем, снова присоединялись ко всему обществу. Галина с Юлей призывали всех пойти на Совет и там поддержать меня. На это предложение люд одобрительно загудел. Появился Борис Гаузен и сказал, чтобы я и Вовчик прошли в зал заседаний. Орава сочувствующих ринулись туда за мной, но Гаузен пропустил только нас двоих, а остальным объявил, чтобы дожидались на улице. Из этого я понял, что решение принято и на него никто уже из моих сторонников не повлияет. Нас обоих поставили перед столом с заседающими. Я попросил дать мне возможность высказаться. Но председательствующий отец Вениамин отклонил мою просьбу и объявил:

– Мы тут разобрали ваш возмутительный поступок, и приняли вот какое решение. Нам не нужны здесь люди, не умеющие себя вести в приличном обществе. Все четверо участников безобразной драки немедленно должны освободить выделенное вам жильё. На этом заседание Совета закончено и все свободны.

Я стоял обалдевший. Меня будто окатили с головы до ног ледяной водой. Ничего себе демократия! Такого «справедливого» разбирательства я никак не ожидал.

Во дворе все негодовали. Такая циничная несправедливость в отношении меня покоробила собравшихся. Тут же появились Гаузен с Зоей Степановной и принялись бесцеремонно выдворять всю вольницу из церковного двора, и закрывать ворота на замок. И ещё Фельдфебельша заявила бесцеремонно:

– Уходите! Что вы тут разгалделись? Мы не собираемся выслушивать ваши мнения. Без этого обойдёмся.

На этом участь моя была решена. Душа трепетала, как птаха, которой голодный кот выдрал хвост. Но я заранее принял решение и теперь знал, что делать дальше.

…Игорь с Леонидом помогли погрузить мои вещи в Лёнину грузовую камионету, и повезли меня на парселу к дону Энрике. Боялся я только одного: вдруг святой отец уже позвонил плантатору и предупредил, чтобы меня не приняли там. Но Игорь заверил:

– Отец Вениамин человек не мелочный, он такой подлости не сделает.

Оставалось только надеяться на лучшее.

***

На парселе меня встретили тепло, особенно хозяин радостно сиял, как надраенная суконкой солдатская бляха. В моё пользование тут же передали уютный деревянный домик. Там была вся необходимая мебель, только на кровати для меня поменяли постельное бельё. Я распрощался с моими друзьями Игорем и Леонидом, и они поехали в обратном от парселы направлении. Я долго стоял и глядел вслед удаляющейся камионете, подавляя внутри сложные чувства, пока машина не скрылась за изгибом дороги. Непроизвольно на глаза накатились слёзы, мне было безумно жаль себя: в чужой стране заброшен один в какую-то глухомань, остались последние десять тысяч песо и на них нужно было как-то продержаться до первой зарплаты, ведь здесь поблизости нет монастыря, и никто не поддержит меня продуктами.

Вскоре наступил вечер, и хозяева, понимая моё душевное состояние, не потревожили своим присутствием. Делать было нечего и я отправился спать. Но сон никак не шёл. Донимала тоска по Марине, по своей далёкой горемычной родине. Словно рыбак, принуждён я тянуть невод дней своих, не ведая какой улов преподнесёт жизнь в грядущем…

Вдруг над окном в чёрном ночном небе повисла огромная яркая луна, будоража моё воспалённое воображение. И в ту ночь родилось такое стихотворение:

 

Какая полная луна сегодня,

что хочется завыть под ней по-волчьи.

Да только воля-то на всё господня

…и исхожу всю ночь жёлчью.

А ты, родная, спи ужо спокойно

и не терзай своей души кошмаром.

Разлуку нужно пережить достойно, —

нет в жизни этой ничего даром.

А крест мой, — до чего ж он тяжек!

Его несу и не ропщу вовсе.

Вот только накоплю презренных бумажек…

Ты к лучшему пока что готовься.

Ещё наступит наш день счастья

и посмеёмся мы над тем, что было.

…А небо скалится жёлтой пастью

и надвигается чёрным рылом.

 

Утром ко мне пришёл дон Энрике, наговорил кучу любезностей и, затем, приступил к деловой части своего визита. Я плохо разумел по-испански, он терпеливо по нескольку раз всё повторял, чтобы я понял его. В ход опять пошёл русско-испанский словарик. Дед мне определённо нравился своей добротой и внимательным отношением. Чтобы более доходчивей объяснить суть того или иного предложения, он принёс тетрадь и в ней рисовал картинки, сопутствующие ходу его мыслей. Надо сказать, он хорошо рисовал, и я до сих пор бережно храню ту тетрадку с рисунками старика.

В общем, дон Энрике прежде всего обозначил круг моих обязанностей. Я сразу же честно признался, что ничего не смыслю в сельском хозяйстве, ибо всю жизнь провёл в городе. Но патрон успокоил и обещал скоро обучить всему необходимому: работать-то мне придётся под его руководством. Он живо интересовался биографией, кем я работал, какую имею семью, какова в России политическая ситуация, как я попал в Чили и прочее. Дон Энрике обещал помочь перебраться моим жене и дочери сюда, чтоб они поселились со мной на парселе и вместе бы работали здесь. Меня радовала такая перспектива и я воспрянул духом. Беспокоило лишь то, что у меня закончилась туристическая виза и непонятно было что теперь делать с этим. Старик успокоил. Он заверил, что скоро подготовит для меня контракт и все необходимые документы, и сам заплатит в Эстранхерию (департамент министерства иностранных дел) штраф за просроченную визу.

Все, вроде бы, складывалось, как нельзя, лучше…

Неужели чёрная полоса в моей жизни закончилась наконец? Я боялся в это поверить.

***

Энрике Маттей с Сильвией в молодые годы по политическим соображениям покинули социалистическое Чили и обосновались в США. Там они работали, получили гражданство и вышли на заслуженную пенсию. А брат Энрике – Фернандо Маттей никогда не покидал Чили. Он был военным и дослужился до чина генерала авиации. Когда генерал Пиночет тайно готовил свой заговор, чтобы свергнуть действующее правительство социалиста Альенды, в «подпольную» Хунту он пригласил ещё четверых генералов, двое из которых были чилийцы, а двое других – немцы. Так что, после победы Хунты Фернандо Маттей стал значительной фигурой в государстве, и являлся фактически одним из самых влиятельных и богатых людей в стране. Он приглашал не раз младшего брата вернуться из Соединённых Штатов, и даже подарил ему участок земли размером в десять гектаров. Но Энрике, лишь доработав до пенсии, вернулся в Чили и обосновался на подаренном участке, где выстроил парселу, и посадил плантацию киви.

– Вот это да! – негодовал я. – И занесла же меня судьба прямо в логово пиночетистов. Только этого ещё не хватало…

Однако, отношения у меня с хозяевами складывались добрые. Своим трудолюбием быстро снискал их уважение. Часто они баловали меня блюдами чилийской кухни, приготовленными для себя. Иногда к ним приезжали их взрослые дети — дочь и сын или другие родственники. И все со мной обращались уважительно и внимательно, особенно сам хозяин.

Помню такой случай. Стояла осень, по утрам было сыро и холодно. У меня не было тёплой одежды и я порядочно мёрз. Увидев своего работника трясущимся от холода, дон Энрике тут же скинул с себя тёплый свитер и дорогую кожаную куртку. Как я ни отказывался, он подарил мне эти вещи и заставил при нём их надеть. Сеньора Сильвия же, в отличие от своего заботливого супруга, была очень неразговорчива, недоверчива и редко мне поручала какую-либо работу – мной полностью занимался хозяин. Старику было за семьдесят, но он вёл весьма активный образ жизни: ни минуты не сидел без дела, гонял, как мальчишка, на велосипеде, и… пил виски.

На почве его последнего пристрастия у них с сеньорой нередко возникали разногласия. В такие моменты она, яростно сверкая жгучими чёрными очами и темпераментно жестикулируя, упорно наставляла суженного на путь истины. Но это было бесперспективным занятием – дед не поддавался влиянию извне и не менял своих привычек. Так они и сосуществовали на одной территории уже многие годы.

Мне выдали велосипед и револьвер с длинным стволом, чтобы я, объезжая территорию, бдительно патрулировал плантацию, оберегая её от посторонних посягательств, ибо никто не смеет в Чили покуситься на чужую частную собственность.

Караульную службу со мной вместе исправно несли три породистых пса. Они быстро привыкли к новому обитателю, тем более, что кормил их теперь я.

Самому прокормиться на парселе тоже оказалось делом несложным, даже почти не пришлось на это расходовать собственный скудный денежный резерв. До первой зарплаты я прекрасно обошёлся дарами природы, коих вдоволь было по соседним парселам. Мой рацион составляли груши, яблоки, сливы, виноград, апельсины, хурма… Правда хурма, как дуршлаг, была сплошь истыкана мелкими дырочками. Её пришлось делить с облюбовавшими сей сочный плод колибри. Эти птички клювы имеют в виде трубочек, которыми протыкают кожуру и высасывают сладкую мякоть. Я накопал себе картошки и пёк её, как в детстве на костре. Собирал куриные яйца, спрятанные несушками в траве и разных укромных местах. Только хлеб приходилось покупать в расположенной в двух километрах от парселы индейской деревне Апальта. Там находились небогатая торговая лавка и дешёвый ресторанчик, где отоваривалось местное население. Рестораном и назвать-то это заведение можно было с большой натяжкой, поскольку при виде такого убожества на ум невольно приходило воспоминание о харчевне «Три пескаря» из сказки про Буратино. Но это было местом проведения досуга для жителей деревни. Здесь мужчины коротали время за кружкой пива, делились новостями или скопом смотрели по телевизору футбольный матч.

Появление белого иностранца среди них поначалу ввергло в шок присутствующую публику. Поселянам было невдомёк с какой стати гринго забрёл в их владения. Бедняги с таким зверским любопытством первое время пялились на меня, что, казалось, сейчас набросятся и раздерут на сувениры.

Но мне-то не приходилось выбирать. И стал я регулярно туда наведываться. Со временем к моему присутствию привыкли, и владелец кабака Маурисио даже отвёл для меня персональное место в углу у окна, где удобно было, не привлекая постороннего внимания, тихо пребывать в раздумьях, потягивая охлаждённый пенный напиток. Там я пристрастился и к вину «120». Это такой культовый в индейской среде напиток, что о нём широко распространена в Чили легенда, претендующая на историческую достоверность. Мне её с нескрываемым чувством национальной гордости впервые поведал Маурисио. Будто бы в некие стародавние времена периода испанского нашествия, группа индейских повстанцев в количестве ста двадцати всадников, отступая под натиском захватчиков, нашла убежище на территории одного из фермерских хозяйств, производящих вино.

– В винных бочках хозяйка спрятала весь отряд, и нагрянувшие испанцы никого из затаившихся патриотов не обнаружили, – с непоколебимой убеждённостью пересказывал мне сомнительное предание хозяин питейного заведения.

Уточнять о том, куда подевались при этом осёдланные лошади и вооружение – не имело смысла. Подразумевалось, что их тоже расфасовали по бочкам. Как бы то ни было, распиаренный алкогольный  продукт, благодаря удачно изложенному мифу, обрёл реальную популярность среди чилийцев.

Вряд ли оценят мои европейские друзья такой убогий и непривлекательный пункт общественного питания, но я там нашёл для себя поистине приют для грёз, где записывал свои мысли и впечатления в блокнот. Никто здесь не беспокоил меня, индейцы не подсаживались за мой столик даже когда их тесно набивалось во время просмотра какого-нибудь футбольного финала. Они тогда притаскивали ещё ящики тары из-под пива, создавая для себя дополнительные посадочные места, на которых привычно устраивались.

Обстановка деревенской забегаловки отнюдь не внушала восторга. Она отражала в полной мере ту нужду и скудость жизни, в которой существовало население. Тоску и жалость навевало порядком обветшалое помещение, где сквозь прохудившиеся листы шифера снаружи пробивались солнечные лучи, и в их сверкающем потоке копошащимся роем метались частицы пыли, густо присутствующие в порядком загаженном прибежище бедняков. Сам прилавок был будто переделан из подержанной собачьей будки или из опрокинутого на попа отслужившего деревянного сортира. Скамьями для посетителей служили доски, уложенные на пластиковые ящики из-под пивных бутылок. А эти липкие разводы на грубо сколоченных шатких столах, почерневшие доски которых не иначе как были отодраны от гробов из разрытых могил, поначалу вызывали лишь брезгливость и отторжение. Да и специфический рвотный запах чего-то прокисшего, неистребимо присутствовавший в харчевне, не позволял получать удовольствие от принятия пищи. Именно поэтому я никогда там не ел, а лишь заказывал вино или пиво. Из крепких напитков в ассортименте присутствовала только чилийская водка – писко. По вкусу это обычный русский самогон, разлива какой-нибудь тёти Моти, с той же характерной перегарной вонью. Зато пойло вполне по карману любому самому нищему индейцу. Я предпочитал обойтись без столь замечательного тридцатипятиградусного продукта.

Ещё я вскоре научился управлять трактором. Так и тянулись монотонной чередой мои крестьянские будни. По субботам и воскресеньям, как и положено, мне причитались выходные. Всё шло хорошо. Только вот с документами как-то дело не складывалось. Дон Энрике подготовил мне рабочий контракт, я сдал его в Эстранхерию. Но через некоторое время оттуда пришло письмо с разъяснением, что предоставленный мною контракт подходит лишь для заключения трудового соглашения меж гражданами Чили, для иностранцев же нужен сей документ совсем иной формы и ещё необходима куча других бумаг. Хозяин обещал всё сделать как положено.

Мне оставалось только надеяться, ждать и верить…

Глава 21

Прошло три месяца со дня моего приезда на парселу. Я уже самостоятельно выполнял всю работу, которая была поручена, и хозяева были довольны. Они непрестанно хвалили меня перед своими гостями. Вообще, работа была посильной и особенно меня не утомляла. Когда нападала хандра и я начинал тосковать без друзей, то на выходные дни уезжал в Сантьяго, чтобы встретиться с соотечественниками, позвонить семье в Россию. Ночевать, разумеется, оставался у Галины. В этот сложный для меня период она поистине стала близким человеком. Женщина понимала, как я страдал от одиночества на парселе, оторванный от привычного круга общения. В дни моего приезда у Галины собирались все наши, жившие в монастыре.

Так и в этот раз я остановился у Кочерыжкиной. Была суббота. На дворе царила чилийская зима: сырой ветер, слякоть, дождь. Скучное время года. Озноб пробирал всё тело. Организм, как носитель острых респираторных заболеваний, кашлем и насморком отзывался на пагубное влияние извне. Ох как требовалась оздоравливающая дезинфекция изнутри!

За столом собрались, кроме хозяйки дома и меня, – чета Черемушкиных с Ярославом.

– Владислав, как у тебя обстоит дело с документами? Рабочую визу тебе уже открыли? – поинтересовался Ярослав.

– Нет ещё. Прошло три месяца, а хозяин всё твердит: маньяна.

– А когда он собирается твою семью перевезти в Чили? – спросила Юля.

– Он как подсчитал в какую сумму ему обойдётся доставка из России моей семьи, так схватился за голову. Больше этой темы не касается.

– Что, от каких-то трёх тысяч долларов обнищает? – возмутился Юра. – Да он на своей плантации такие бабки делает!

– И ещё, ежемесячная пенсия у него только в Штатах около двух тысяч долларов, да ещё в Чили… – добавил я.

– Ну и жлобы эти латиносы, – вознегодовал Юрий. – Они запросто раздают обещания направо-налево, но не выполняют их. И это здесь нормально. Это национальная черта индейцев.

– Так, что ты думаешь делать, Владислав? – спросил Ярослав.

– Пока потерплю. Но думаю, что семью мне не помогут сюда переправить, – заключил безнадёжно я. И, обращаясь к присутствующим, попросил:

– Друзья, если кому-нибудь из вас подвернётся любая работа для меня… я вас прошу…

Все хором успокоили:

– Что ты волнуешься? Мы все и так давно ищем для тебя какое-нибудь место. К сожалению, пока безрезультатно.

– Знаешь, Владислав, – признался Ярослав, – я ведь скоро уеду домой во Львов.

– Как жаль, друг. Я так привык к тебе. Нам всем будет тебя не хватать.

– Ну, что поделаешь. Там у меня престарелый отец и он слёг в постель, надо быть при нём. Но я хочу сказать тебе другое. Я-то уеду, а моё место в фирме у Рональда освободится. Я хочу ему порекомендовать тебя. Поговорю с Верой, она русская по крови – она поймёт. Рон может сделать тебе контракт.

– Вот это вариант! – подхватил Юра.

– Да! Об этом я могу только мечтать, – обрадовался я.

Вся компания одобрительно загудела, радуясь за меня. Мы дружно обсудили открывшуюся вдруг перспективу. И потёк разговор в благоприятном русле. А Галина поведала другую новость:

– Вы знаете, я сегодня встретила в городе Надю Обойчук. Их всё же сожрали эти Гаузен с Зоей Степановной. Обойчуки съехали из церковного общежития и теперь снимают в Лас Кондесе отдельный домик. Зато та аргентинская троица так и живёт в старом особняке, и никто их не прогоняет оттуда. От них все наши отвернулись после того случая, как они оклеветали Влада, только Долгушины и дружат с прохвостами.

– А я слышал, что Колька Долгушин скоро собирается ехать в Штаты в командировку, – сообщил Черемушкин.

– Он туда уже на прошлой неделе уехал, – поправила Галина.

– А что лично у вас тут нового произошло пока я отсутствовал? – полюбопытствовал я.

– Да я подумываю съездить на разведку в Югославию. Там в Косово сейчас идёт война и можно хорошо заработать, – поделился планами Юра.

– Владислав, ты всё у нас новости спрашиваешь. А у самого там на парселе неужели ничего нового не происходит? – полюбопытствовала Юлия.

– Да что там может быть нового? Однообразная монотонная повседневность. Тем более сейчас стоит погода такая паршивая – прямо как осенью в России, – отмахнулся я.

– Так обычно осенью поэтов вдохновение посещает. Может быть ты что-нибудь новое написал? – поинтересовалась Галина.

– Да, есть одно стихотворение, – подтвердил неохотно я.

– Давай прочитай. Просим! – в один голос потребовали все.

Пришлось исполнить волю друзей:

 

Парад осенних акварелей

продемонстрировала нам

природа, дабы лицезрели

живой пейзаж по сторонам,

изваянный бессмертным гением

неповторимого Творца.

За исчезающим мгновением –

бег кисти тщетен иль резца,

рукою грешной направляемый,

а посему немудрено, —

сознанием запечатляемый

в этюде миг не воплощаем, но

живую гамму акварелей

палитра осени несет,

мы лишь проводим параллели

меж сущим и астральным. Чёт

и нечет живо чередуются

в движенье вечном без конца,

и в комбинации красуются

натуры – взяты с образца:

вот лист берёзовый средь осени

парит вне времени, движим

порывом грёз на фоне просини;

как этот миг непостижим!

 

– Это единственная весть с парселы, которой я могу с вами поделиться, – закончил я.

Вот так и распространялись все новости среди обитателей русской колонии. У нас не было ни своей газеты, ни других средств массовой информации, поэтому все известия передавались из уст в уста, то бишь, в уши собеседников. Это было нам жизненно необходимо, ибо зачастую касалось непосредственно нас самих. Таким образом все мы были осведомлены о происходящем в кругу соотечественников, да, пожалуй, и во всём мире.

***

Зима плохо отразилась на здоровье дона Энрике, и он слёг от сильной простуды. Целый месяц старик почти не вставал. Я был, можно сказать, предоставлен самому себе. Хозяйка меня почти не касалась. Работу свою я знал досконально и добросовестно её исполнял. Урожай киви давно был собран с помощью приглашённой бригады сезонных работников, отвезён на приёмочный пункт в Розарио и оптом продан. Мне оставалось лишь содержать парселу в надлежащем порядке: кормить собак, кур и любимицу хозяйки – пуховую ламу, а также, исполнять караульную службу. Изредка помогал сеньоре что-нибудь перенести, передвинуть мебель в доме, выбить ковёр и тому подобное.

Однажды донья Сильвия позвала меня и уведомила:

– Влади, совсем плохо твоему дону Энрике. Придётся отвезти его в Соединенные Штаты – там медицина лучше.

Я искренне жалел старика. Мы с ним так сдружились. И я ответил хозяйке:

– Конечно, сеньора, надо дона Энрике везти туда, если это так необходимо.

– Поэтому ты останешься на парселе один, – дальше продолжила донья. – Я вернусь только через месяц. Иногда сюда будет приезжать мой сын Родриго, ты его знаешь. Он тебе поможет, если возникнет какая-нибудь необходимость.

– Хорошо. Вы не беспокойтесь, на парселе будет полный порядок.

– Я надеюсь на тебя, Влади. Только ты не покидай парселу и в выходные – я тебе оплачу за эти дни дополнительно.

– Договорились, сеньора.

Дон Энрике мужественно крепился, иногда ненадолго пытался выходить во двор, но было очевидно, что старику совсем тяжко. Взгляд его заметно потускнел. Он больше не употреблял обожаемое виски. И вот наступил день расставания. Приехал Родриго. Я помог погрузить вещи в машину. Дон Энрике обнял меня на прощание и сказал:

– Ты хороший работник, Влади. Я так от души хотел тебе помочь, но, извини, – видишь, как всё сложилось. Теперь я не знаю, когда вернусь на парселу. Но Сильвия тебя не оставит.

У старика затрясся подбородок и увлажнились глаза, он не мог говорить и, удручённо махнув рукой, тяжело опустился на заднее сиденье автомобиля.

У меня самого дрожала душа, было искренне жаль доброго старика. Я долго ещё стоял и смотрел вслед удаляющемуся «Мерседесу» и ощущал себя будто обкраденным судьбою.

Так я остался на целый месяц один на парселе, если не считать трёх собак, ламу да куриное общество.

И вот, однажды ночью мне приснился сон. В нём ко мне нежно ластились две необычайно пушистые фиолетовой расцветки кошки: взрослая и котёнок. Я гладил их по мягкой шёрстке. И такая царила идиллия в том сне! Но вдруг меня словно подбросило в постели, сон мгновенно улетучился. Непонятно от чего, но в душе неожиданно поселилось тревожное чувство. Я отчётливо ощутил, что произошло что-то ужасное. Душу терзала невыносимая мысль: что-то случилось дома. Я боялся за Марину, за Викторию. Не находил себе места, не знал, что же мне делать. Вообще, я никогда не верил ни в приметы, ни в вещие сны, ни в предчувствия. Но здесь явно что-то выходило за рамки моего мировоззрения. И это тревожило. Неодолимое желание скорее услышать голос Марины поглощало все другие чувства. У меня не было телефона, а чтобы позвонить в Россию, нужно было добраться до ближайшего переговорного пункта, который находился в тридцати километрах от парселы, в Ранкагуа. Оттуда я раньше уже звонил домой. Едва дождавшись утра, поспешил на автотрассу, чтоб попасть на автобус, идущий в направлении Ранкагуа.

В России у нас не было домашнего телефона, и всегда приходилось звонить подруге моей жены Оксане, живущей по соседству. Оксана работала завучем в той же школе, где и Марина, и только её моя жена посвятила в тайны нашей семьи. А для всех посторонних моя супруга распространяла слух, будто у нас в семье произошёл окончательный разрыв, и мы разошлись, и я уехал в неизвестном направлении. Этим Марина обезопасила себя и нашу дочь от ответственности за мои действия.

На переговорном пункте с душевным трепетом я снял телефонную трубку…

– Марина… Марина… алло!.. Ты меня слышишь? – кричал я отчаянно в телефон.

– Да-да. Здравствуй, Влад! – дрожащим голосом ответила моя ненаглядная.

– У вас всё хорошо?

– Да, у нас всё… то есть… в общем, твой брат Юрий…

– Что, что с ним?

– Он в больнице… врачи говорят: безнадёжен.

– Что с ним?

– Несчастье, Владик. Он возвращался с работы и на него напали какие-то неизвестные. Всё произошло возле самого дома, будто они специально поджидали его. Ему буквально размозжили череп металлическими прутами, – уже не в силах сдерживаться, вовсю рыдала моя Марина. – Я только что приехала… он в реанимации… находится в коме… абсолютно безнадёжен… так врач мне сказал…

– Марина, кто и за что на него напал?

– Ничего не знаю. Мне звонил следователь, после обеда я поеду к нему на приём…

Не помню, как я добрался назад на парселу. В голове творилась чехарда:

– Что делать? Мой любимый брат Юрий при смерти… как такое возможно? – ведь он такой сильный, молодой, здоровый. За что его так?.. Господи, за что ты так долго терзаешь меня?.. О, боже, я молю тебя! – пусть он выживет…

Тут стал понятен мой ночной кошмар:

– И сон-то такой красивый… эти милые фиолетовые кошки… но почему преследовало чувство тревоги?.. – недоумевал я. – Неужели интуиция сработала? Невероятно!

День и ночь я взывал к высшим силам, молил, чтобы не забирали жизнь у брата. Я вспоминал, как мы росли – такие совершенно разные. Меня отличало прилежное отношение к учёбе, вдумчивость в поступках. А он был этакий эксцентрик: мог запросто отдать последнюю рубаху незнакомому человеку, безрассудно отправиться кочевать с цыганским табором или ввязаться в рискованную авантюру ради обыкновенного куража. Восхищаться им и подражать для меня было условием собственного утверждения.

Братец всегда был хулиганистым, гиперактивным ребёнком. Однажды, будучи в безответственном возрасте, в шаловливости превзошёл допустимые рамки – разбил гипсовый бюст Ленина, возле которого проводились торжественные школьные мероприятия. За эту неслыханную дерзость его на школьной линейке исключили из пионеров…

Да, мы были абсолютными антиподами, но обожали друг друга.

Четырнадцать суток он пребывал в коме, медики долго бились над уходящей жизнью, его несколько раз оперировали – сделали двустороннюю трепанацию черепа. Голову, можно сказать, собирали по частям.

…И он выжил. Вопреки всем прогнозам! Помогли то ли высшие силы, то ли искусство медиков, то ли молодой здоровый организм – не знаю, – скорее всего всё в комплексе. Но теперь брат метался в безумии, рвал простыни и «ходил под себя». У него парализовало правую сторону тела и полностью нарушилась координация движений. Психические припадки постоянно мучили беднягу. И долго ещё брата не выписывали из больницы. Его заново, как младенца, учили всему. И со временем всё-таки он поднялся на ноги. Несколькими годами раньше случившейся трагедии Юрий ушёл от своей жены, и она уехала жить на Украину. Марина сообщила Зинаиде о том, что произошло с её бывшим мужем. Та неожиданно приехала и увезла Юрия с собой. Она продолжала его любить. К тому времени он понемногу начал восстанавливаться: нормализовалась координация движений, он стал передвигаться без посторонней помощи, хотя и продолжал приволакивать правую ногу, стал узнавать близких, припадки не так часто беспокоили его теперь.

А в милиции дело положили в «долгий ящик», ибо личности нападавших якобы не были установлены. Осталось непонятным, кто и за что напал на брата, но сработали они весьма профессионально, и скрылись оперативно, оставив изувеченного умирать на тротуаре. Случайный прохожий вызвал «скорую помощь», которая на счастье прибыла вовремя – это и спасло брату жизнь.

Глава 22

Существование моё на парселе в течение месяца очень напоминало известную историю Робинзона Крузо. Только попугая у меня не было, а общаться-то хотелось, чтобы совсем не разучиться говорить. Правда, с некоторых пор к этой мерзкой птице у меня сложилось крайне негативное отношение. Дело в том, что первое моё знакомство с ней состоялось так. Я спокойно занимался прополкой сорняков в огороде. Вдруг раздался нарастающий невообразимый гомон с неба. Туча ярко-зелёных пернатых быстро приближалась к парселе. Пролетая надо мной, стая диких попугаев орала так оглушительно, что с непривычки показалось будто разразилось стихийное бедствие. Но это оказалось ещё не самым худшим. Когда эти твари очутились непосредственно надо мной, вокруг что-то смачно зашлёпало о землю. Как во время града. Не успел я толком сообразить в чём дело, а по моему темечку и плечам уже обильно текли жидкие и вонючие потёки птичьего помёта. Удачно отбомбившись, галдя и тараторя, крылатые бестии скрылись из вида. Рубашку потом пришлось выбросить – на ней не отстирались белёсые следы попугайского вандализма. В дальнейшем при малейших признаках приближения стаи я скорее спешил укрыться под навесом.

А так все дни приходилось проводить в обществе окружающих животных – вот с ними я и разговаривал. И надо заметить, друг друга мы понимали с полуслова. Вожак стаи Мандела сначала всё косился на меня, возражал, чувствуя собственное ущемление прав, но в конечном итоге смирился, и снисходительно признал за мной некоторое исключительное право ввиду моего человечьего происхождения. Он принял меня в стаю. А Кевин, вообще, был этакий собачий рубаха-парень и ему всё было «по барабану» – главное, чтобы пожрать давали. Блаки же была молодой избалованной сукой и привыкла, чтобы все вокруг опекали её, заботились, ласкали. Ни на какую иную роль она отнюдь и не претендовала. Так что, большинством голосов меня признали. Правда, был ещё Вилли, но он высокомерен, нагл, держался от всех обособленно и был «себе на уме». Имел скверный скандальный характер, больно лягался, а если что-то было ему не по нутру – начинал плеваться. Удивляюсь, почему сеньора Сильвия души в нём не чаяла? Видимо, всё из меркантильных соображений, ибо она счёсывала с его лохматых боков пух и вязала тёплые шапочки и носки. Этот безгорбый верблюд доводил меня порой до исступления. То он залез в цветочную клумбу и вытоптал три куста любимых роз хозяйки, то ему, видите ли, приспичило попастись на капустных грядках. А давеча вообще что учудил, мерзавец! Взял и нагадил в обеденную чашку Кевина, и когда униженный пёс стал громко высказывать своё возмущение, смазал того копытом по морде. Я прибежал на жалобные вопли бедняги, взывающего к справедливости, и хотел было устроить разборку, но беспредельщик-лама, в ответ на мои рассудительные доводы, невоспитанно отрыгнул… и выплюнул мне в физиономию какую-то вонючую клейкую массу. Хам!..

Из зрелищных развлечений более всего мне нравилось наблюдать петушиные бои. Дон Энрике, кроме прочих пород, разводил в своём хозяйстве боевых петушков.

– В азарте боя они совсем не ощущают боли, – убеждал меня фермер. – Их настолько захватывает стихия сражения, что кураж преобладает над остальными чувствами.

И я ему верю, ибо давно живёт среди латиносов, у которых амбиции в момент кульминации доводят их до полного помутнения сознания. Как у этих самых задиристых петухов, поединки которых столь популярны в мире индейцев. Всё в духе латинской реальности. Дону Энрике ещё бы этого не знать.

Без хозяйского присмотра пернатые бойцы совершенно распоясались. Они постоянно схлёстывались в поединках. А я и не сдерживал их порывов, бесплатно упиваясь красивым зрелищем. На это действительно стоило посмотреть!

Сам вид бравых бойцов восхищал: поджарые, мускулистые, сильные. Имели вызывающе-пёструю раскраску, словно индейцы в боевом наряде. Мощные клювы и острые шпоры на долговязых когтистых лапах внушительно дополняли грозную экипировку этих гладиаторов. А как они бились ожесточённо! Перья пучками так и разлетались вокруг. Кровь обильно стекала по расклёванным гребешкам. Издаваемый воинственный клич побуждал всё к новым яростным атакам. И неистовые противники бесстрашно сталкивались грудью в грудь, нанося кровавые раны.

Если ослабевший падал, победитель безжалостно добивал его ударами клюва в голову, пока тот совсем не испускал дух. Но удивительно было то, с каким ожесточением упавший из последних сил старался напоследок побольней клюнуть обидчика… Картина ужасная и я в таких случаях, словно публика на трибуне Колизея, обычно выбрасывал вперёд руку с поднятым вверх большим пальцем, даруя поверженному жизнь. И разнимал дерущихся.

Такие вот дикие нравы царили в нашей среде. Со временем я стал за собой замечать, что и сам начал дичать понемногу. Ну а как иначе можно истолковать вот такой, например, факт?

Забрался я, как то, на дерево, чтоб с высоты птичьего полёта лучше обозревать подведомственные территории. Сижу, бдю. Вдруг вижу, внизу стая без меня загоняет кого-то. В сваре так сразу и не разглядишь, что за дичь там преследуют мои сотоварищи. А когда всё утряслось, гляжу, Мандела бережно несёт в своей пасти бездыханного дикого кролика. Во мне мгновенно вспыхнул хищный инстинкт и я, сломя голову, резво сиганул вниз с древа (такое, клянусь, впервые со мной приключилось!) и, воспользовавшись правом сильного, отнял у экс-вожака его законную долю (прямо «дедовщина» какая-то!). Успокаивает одно – добычу я хотя бы приготовил на огне, а не употребил в пищу в сыром виде. Видимо, все-таки гены цивилизации сработали во мне.

А Родриго, шельмец, так ни разу за месяц и не появился на парселе. Вот и пришлось нам кормиться чем придётся. Всё чаще этим «чем придётся» оказывались хозяйские куры. Они здесь, в отличие от России, не жили в курятниках и паслись где хотели, а спали на деревьях. Точно в определённые распорядком часы утром и вечером птичье поголовье собиралось под навесом, чтоб получить полагающуюся им порцию кукурузных зёрен. Ох и ловко же я приспособился их отстреливать из своего табельного револьвера.

Но, как говорится, хорошо всё то, что хорошо кончается. Так и в моём случае: месяц пролетел быстро, безмятежная жизнь закончилась. На парселе появилась сеньора. Приехала она одна – страшно раздраженная и озабоченная. И главное, со мной больше не обходилась с прежней учтивостью и вниманием. А через пару дней, вообще, заявила, что продаёт парселу и мои услуги здесь потребуются лишь до конца текущего месяца. Стало быть, с первого сентября я свободен, как шалый весенний ветерок, ибо на юге американского континента именно с этого дня начинается календарная весна.

Да, и ещё чуть не забыл. Когда приехала донья Сильвия, первым делом она, взглянув на меня, заметила:

– Ты хорошо выглядишь, Влади. Поправился!..

На это я ничего не ответил, лучшим нашёл скромно промолчать.

А когда вечером хозяйка изъявила желание собственноручно покормить куриное поголовье, тут-то всё и выяснилось. На её зов: пойито… пойито… пойито… (так по-чилийски звучит «цып-цып-цып») – собралась такая жалкая кучка испуганно озирающихся на меня пернатых, что хозяйка вопросительно вскинула на меня невольно выпучившиеся глаза.

Я неопределённо дёрнул плечами:

– Может разбежались по другим парселам? Корм ведь давно закончился и мне нечем было их кормить. А Родриго так ни разу и не появился и некого было попросить купить кукурузу.

Так я лихо перевёл стрелки на хозяйского сынка.

***

Нутром я чувствовал, что моя эпопея на плантации безуспешно заканчивается и нужно срочно что-то предпринимать. Чем дальше, тем больше стервенела сеньора, докапывалась до меня по всяким пустякам со своими придирками. Обстановка становилась всё невыносимей. В ближайшие выходные я ринулся в Сантьяго к моим друзьям. Срочно нужно было встретиться с Ярославом.

– Можешь ликовать, Влад! – успокоил меня благодетель. – Я говорил насчёт тебя с Роном и с Верой. Они о тебе хорошего мнения и, в принципе, ничего не имеют против того, чтобы ты занял моё рабочее место.

– Вот спасибо тебе, друг! Век не забуду, – рассыпался я в благодарностях. – Никогда не подведу. Буду из кожи лезть…

– Я тебе верю. Только они хотят прежде с тобой поговорить. Завтра вместе поедем на фирму и там они всё объяснят.

– Конечно, конечно. Я готов хоть сейчас…

Наутро я с Ярославом явился в офис фирмы «Аминас». Была суббота, но учреждение функционировало и в этот день недели тоже. Кругом ощущалась производственная озабоченность: секретарь отвечала на телефонные звонки, служащие принимали посетителей, несколько клиентов листали иллюстрированные журналы, вальяжно развалившись в креслах в ожидании приёма.

Мы расположились в директорском кабинете. Супруги Модра отличались благородством манер, сама любезность исходила от них. Озабоченно осведомившись о моих проблемах, они прониклись неподдельным сочувствием, любезно вошли в положение и обещали своё участие в моей судьбе.

– У меня просрочена виза и, чтобы легализовать дальнейшее пребывание в Чили, необходим рабочий контракт. Иначе мне грозит депортация в Россию.

– О! Это значит – мы будем платить государству налоги за вас. Ярослав ведь работал у нас по-чёрному, – воскликнула Вера.

– Да-да, верно! – отозвался Рональд. – Мы вам сможем платить только сто тысяч песо.

– Я согласен, – неуверенно как-то откликнулся я.

– …зато мы вам можем предложить пока ночевать у нас в приёмной офиса на диване, – поспешила вставить хозяйка. – Заодно и приглядите, чтобы налётчики не проникли ночью внутрь.

– И питаться будете с нашей кухни, – надбавил глава фирмы. – О`кей?

– Об этом мне могло только сниться, – удовлетворённо воскликнул я.

– Сами мы живём в этом же здании – занимаем второй этаж, – далее вводила меня в курс Вера. – Так что, берём вас в семью. Придётся, как члену семьи, иногда выполнять мелкие поручения: погулять с детьми, сходить в маркет за продуктами, доставить по назначению корреспонденцию, выгулять собак. Ну и тому подобное. Если согласны на наши условия, то мы вас ждём.

– Да, я на всё согласен. Только это ничего, что я до конца месяца отработаю на парселе, а потом получу причитающуюся месячную зарплату и приеду к вам? Иначе мне могут не заплатить за отработанные дни.

– Договорились! Так мы вас скоро ждём, – закончил Рональд.

– А эти чилийцы такие бессовестные люди. Они всегда обещают, но никогда не сдерживают слово, – посетовала Вера, узнав сколько меня водили за нос на парселе, но так и не оформили рабочий контракт.

– Бог их наказал тем, что лишил совести и они сами же от этого страдают, – мудро изрёк рассудительный глава австралийского семейства…

***

Уж так было угодно провидению, что мытарства мои на парселе добром не закончились. Чем ближе подходил к финалу срок моего пребывания там, тем лютей становилась хозяйка – при любом удобном случае она старалась проявить свою ядовитость.

– …Влади, а ты какого вероисповедания? – елейно вопрошала она, явившись из иглесии (церкви) на парселу в благоговейном состоянии духа после традиционной у католиков воскресной мессы. При этом она так смиренно сложила на груди лодочкой ладошки и глубокомысленно закатила очи к небу, что я искренне уверовал в благочестивость её помыслов.

– Родители мои православные христиане, а сам я атеист, – разоткровенничался чистосердечно я.

Бесы, видимо, прочно угнездились в чёрном чреве этой женщины. Услышав подобный ответ, она взвилась, как ужаленная шершнем, и мгновенно обернулась в фурию:

– Так значит ты сатанист!

И пошло, и поехало…

– По твоим выходкам я давно это подозревала! О, Диос (бог), прости мне это… – она истово принялась осенять себя перстами, страстно целуя их после каждого приёма.

– Я не сатанист вовсе.

– …Санта Мария, прости мне грех… я так долго давала кров этому безбожнику… – совсем не слушала меня благочестивая католичка. – И ещё я должна давать ему плату…

Вот так и продолжался мой неоконченный кошмар. А когда, наконец, наступила долгожданная последняя ночь на парселе, я просто исходил нежным трепетом в сладком предощущении предстоящего утра – тогда хозяйка должна будет выдать мне причитающуюся плату за последний месяц. О как безмятежно я почивал напоследок!..

Наутро блаженно восседая на собранном чемодане в ожидании заслуженного вознаграждения, я самодовольно размышлял:

– А я не дурак, однако! Экий ловкий парень! Заблаговременно позаботился о себе. Теперь мне есть куда приткнуться и не останусь на улице. Вот только сейчас получу плату и… чао, сеньора!.. Только что-то долго она там возится… Ага, вижу!..  идёт наконец ко мне с моим гонораром… А какая физиономия недовольная… Ну, это она оттого, что не хочет, чтобы я уезжал… кто теперь будет её ублажать?..

Не поздоровавшись, сеньора решительно протянула руку:

– Отдай пистолет!

Ну, да, – ключи от дома и револьвер я ещё не сдал. Резонное требование с её стороны. Это мы знаем: сначала стулья, а потом деньги!

Я непринуждённо передал оружие.

Донья грубо выдернула из моих рук «ствол», взвела курок и, больно ткнув мне под левый сосок, рявкнула:

– Пошли!

В недоумении я покорно поплёлся, подгоняемый сзади воронёным дулом:

– Что ещё выдумала эта коварная бестия? Может таким образом хочет принудить меня остаться? Ох, как неисповедимы эти женские души!

Почему-то старая стерва уводила меня куда-то мимо сараев в глухую часть двора. Я реально забеспокоился.

– Что она хочет со мной сделать? Может расстреляет, чтоб денег не платить – и делу конец? Тогда надо успеть сказать ей, что я добровольно без постороннего вмешательства отказываюсь от месячной платы… и пусть эти деньги пойдут на лечение бедному дону Энрике. Такой, мол, милосердный акт я совершаю в знак признательности за доброе отношение со стороны старика и самой сеньоры, – лихорадочным потоком проносились мысли в моём встревоженном опасностью сознании. Картины далёкого детства и последующей жизни, как обычно бывает у обречённых на смерть, в моём воображении не успели промелькнуть до конца, как…

– О-па! Что такое? – обалдел я. На земле валялся мёртвый Вилли. Его вывалившийся изо рта лиловый язык и неестественно выпученные глаза подтверждали худшее. Вокруг шеи задушенной ламы были намотаны несколько витков верёвки, которой верблюд был привязан по обыкновению к вбитому в землю металлическому стержню, чтоб не сбежал с отведённого под пастбище места.

– Что это такое? – завизжала зловредная чилийка.

– Меня это не касается! – отрезал я. – Я закончил все дела на парселе вчера ровно в семнадцать часов, на этом я сложил с себя полномочия и на тот момент Вилли был жив. А остался я здесь до утра потому, что вы должны мне заплатить за последний отработанный месяц.

– Ах, ты ещё плату требуешь! Подлый коварный гринго, ты остался специально, чтоб погубить животное. О бедный мой, бедный Вилли…

– Что вы теперь на меня всё сваливаете? Надо было ещё вчера вечером со мной расплатиться, и я не оставался бы на ночь на вашей парселе.

– …мой бедный, бедный Вилли. О-о-о!.. – завывала сеньора.

– Вы же знаете, как он не любил быть на привязи и всегда крутил головой, чтобы освободиться от верёвки. Вот она и обмоталась вокруг шеи… – резонно рассуждал я.

– Я уже позвонила в полицию и скоро сюда приедут карабинеры. Тебе придётся ответить по закону, – злорадно осекла меня бывшая хозяйка.

Я обречённо констатировал про себя:

– Ну, вот! А я так радовался, что умно всё устроил. Кого теперь Рональд возьмёт на моё место? На этот раз обязательно депортируют на родину или посадят в местную тюрьму.

Вскоре появился полицейский автомобиль с зарешёченными окнами и два карабинера направились ко мне. Внутри у меня похолодело. Сеньора фабриковала мне криминал. Один из стражей порядка принялся было отстегивать наручники, но вдруг увидев во мне что-то необычное, решил выслушать и обвиняемую сторону. Словно приговорённый, обрадовавшись последнему слову, на скверном испанском, но больше в виде пантомимы, я принялся отстаивать свои права…

– Он иностранец?! – осенила вдруг догадка светлую голову служивого.

– Это русский! – довольная сделанной пакостью, выдала меня ментам с потрохами злопамятная аборигенка.

– Ну, приехал! – подытожил я собственную участь.

Но не тут-то было. Полицейский неприметным движением спрятал приготовленные было стальные браслеты за спину. Видимо, чтоб не ударить лицом в грязь перед представителем иностранной державы, он неожиданно решил проявить служебное рвение в исполнении своих обязанностей. Оставив меня в одиночестве возле машины, полицейские в сопровождении хозяйки отправились к месту трагедии.

Вернувшись назад, карабинеры вдруг объявили меня свободным и сказали, что я могу идти. Как там ни брюзжала сеньора, представители власти меня отпускали на все четыре стороны, даже не истребовав документа, удостоверяющего личность. Хвала неожиданно восторжествовавшей справедливости!

Опьянённый сладким духом свободы, я совсем зарвался и принялся требовать в присутствии полицейских, чтоб мне немедленно выплатили причитающееся жалованье за последний месяц, хотя работал-то я на парселе незаконно. Но никто не захотел глубже вникать в моё положение и полицейские выразительно указали на ворота. Что ж, мне ничего иного не оставалось, кроме как подхватить свой чемодан и пошкандылять прочь по пыльной дороге в сторону шоссе. Не успел ещё отойти от ворот и сотни метров, как меня догнал карабинерский автомобиль. Открыв дверцу зарешеченного отсека, страж порядка жестом указал мне место внутри на жёсткой скамье.

Я моментально скис:

– Вот стерва! Всё-таки уговорила пакос (ментов) чтоб упекли меня в узилище. Теперь ничего хорошего не жди.

В гнетущем состоянии духа я уныло взирал на мир сквозь железные прутья решётки. Машина выкатила на асфальт шоссе и, набирая скорость, направилась к автомагистрали. Добравшись до главной автотрассы, по которой резво несся автомобильный поток в сторону столицы, карабинеры остановили свой автофургон, высадили меня на автобусной остановке и вежливо объяснили:

– Здесь сеньор может подождать попутный автобус. Вам ведь надо в Сантьяго?

– М-м-м… – только и смог я выдавить из себя нечленораздельное.

Тогда-то я впервые реально ощутил на себе преимущества своего европейского происхождения.

Глава 23

За последнее время в русской диаспоре произошли некоторые изменения. Долгушин побывал в командировке в США и там ему очень понравилось. Он подсуетился и нашёл-таки в Штатах себе применение. Николай вернулся назад к семье, быстро собрал манатки и всё семейство спешно укатило в Северную Америку.

Теперь Фельдфебельша насылала вслед беглецам всяческие проклятия:

– Прикидывались здесь паиньками! А я-то наивная, доверилась им, ключи от всех кладовых поручила хранить… Крохоборы они – две простыни спёрли, пододеяльник новый совсем… всего-то лет пять назад приобрели для церкви… Все поголовно эти проклятые коммунисты такие… сволочи… чтоб им ни дна, ни покрышки…

Аргентинская троица тоже распалась, не встретив взаимности и понимания в среде соотечественников. Угрюмый Фёдор намылился в Венесуэлу – там у него какая-то родственница объявилась. Мой кровник Вован вернулся в свою Украину. И только предводитель несостоявшейся банды всё ещё болтался на старом месте. Но после предательства Долгушиных подозрительная комендантша не доверяла больше и ему. Она украинца теперь избрала на роль козла отпущения и вымещала на нём зло за всех. Олежек тяжело маялся гнетущим положением, но терпел, дожидаясь обещанного Долгушиным приглашения в США…

Приехав в Сантьяго, я с автовокзала прямо с вещами заявился к моим австралийским благодетелям. Меня тепло приняли, но предупредили: офис открыт для посетителей до двадцати одного часа, а значит, раньше этого времени мне негде стелить постель, потому что в приёмную заходят посетители. Но это меня не пугало. В конце концов важно, чтобы имелось место для ночлега, а днём я могу и перебиться. Вечером же за семейным ужином выяснилось ещё одно обстоятельство. Оказывается, на рабочее место Ярослава уже приняли какого-то чилийца. Хозяева любезно извинились передо мной за то, что, к сожалению, и рабочий контракт со мной заключить не смогут.

– Увы! Но такова производственная необходимость, – печально пригорюнилась Вера. – Понимаете, Владислав, фирма в настоящее время находится в тяжёлом финансовом положении, фактически на грани краха и нам, возможно, придётся скоро закрыться. Вы должны войти в наше положение.

– Вот это неожиданность! – опешил я.

– Но вы не расстраивайтесь. На улице мы вас не оставим и, пока будете устраиваться, можете пожить у нас, – несколько успокоил глава семейства.

– Слава богу, хоть так! – подумал я про себя.

Вновь навалились заботы по поводу визы, поиску работы и жилья. Я принялся снова восстанавливать контакты со знакомыми. Перво-наперво нанёс визит Лацкам, но, почувствовав их заметное охлаждение к своей персоне, больше не стал обременять эту семью своим присутствием. Я догадывался, что всё дело было в отце Вениамине – это он дал своим родственникам установку на то, как им вести себя в отношении меня. В принципе, я понимал Лацков: с какой стати им подставляться из-за меня и терять расположение наделённого несметным наследством святого отца.

Другие друзья старались найти что-нибудь для меня. Но что они могли – бесправные гринго в чужой стране? Никто здесь не придаёт им значения.

В русскую церковь больше я принципиально не ходил. Внутри клокотала обида за то, как несправедливо там обошлись со мной. Но по воскресеньям я снова посещал «Эстрейю», где встречался с Василием Иванычем, Игорем, Сашей Гореловым, Чикиным и другими. Здесь меня познакомили с Николаем Кочерыжкиным, который наконец-то вернулся с юга к семье.

Он мне жаловался, как потерпел новый финансовый крах:

– Знаешь, Влад, кинули меня эти проклятые староверы. Надули, как пацана. Глава их секты Илья, когда брал мои деньги, заверил, будто теперь я его компаньон, и он будет честно наделять меня причитающимся процентом от дохода. Однако, сам даже зарплату полностью не выплатил.

– Почему это? Привлеки его к суду, – посоветовал я.

– Какой там суд! У меня на руках нет никаких документов, чтоб уличить его в обмане. Получается, что я просто работал у него по-чёрному. Вот так и доверяй божьим людям!

– Как же ты так, Николай, доверился необдуманно? Как теперь будешь забирать свои деньги?

– Уже никак. Напоследок я напился и хорошо смазал по морде этому святоше.

– А почему у тебя самого лицо в побоях? – поинтересовался Чикин.

– Да это они потом всей сектой меня отдубасили, – безнадёжно отмахнулся лишенец.

С главой семейства Кочерыжкиных у меня с первой встречи установился добрый контакт. Он не проявлял ко мне враждебности, я – тем более. Мы дружески беседовали на любые темы, не касались лишь одной – о женщинах. Нас вполне устраивали такие отношения с некоторыми негласными условностями. Окружающие тоже, зная истинное положение дел, хранили нейтралитет, принимая не оглашаемые публично условия наших отношений.

С Чикиным никто тесно не сближался, все как-то сторонились его, считая склочным и неприятным субъектом. Поэтому, видимо, он и стал плотнее общаться со мной и старался, как мог, изо всех сил для меня.

Он опять говорил мне:

– Саша Батин имеет вес на дискотеке, хозяин ему доверяет, приблизил к себе, даже домой к шефу он вхож. Тебе надо с Батиным подружиться. Тем более, тебя уже знают в «Ла Осе» и там о тебе сложилось хорошее мнение.

– Но ты понимаешь, Серёга, я ушёл оттуда, а теперь мне как-то неловко возвращаться. Что я там скажу: примите назад блудного сына?

– Чепуха всё! Тебя ведь взяли на работу по-чёрному. И ты никому ничем там не обязан.

– Ну, хорошо! А как ты себе представляешь моё возвращение?

– Надо к Батину подъехать и срочно подружиться. Я всё устрою, подготовлю для этого нужную почву.

– Это долго, а мне нужна работа уже сейчас. Виза целых полгода как просрочена. И даже не знаю сколько времени позволят ещё ночевать на диване в приёмной мои добрые австралийцы.

– Да, положение действительно серьёзное. Надо что-то срочно придумать…

– Сергей, как ты думаешь, а если я, как это принято у нас в России, пойду по предприятиям сам искать себе работу?

– Ну-у-у! Это ты перебрал. Здесь так не принято, тебя не поймут. Ты должен составить куррикулум (анкету), в котором нужно указать где и в какой должности работал, отправить это письмом вместе с рекомендациями предыдущих работодателей по указанному в объявлении адресу и ждать, когда пригласят на собеседование.

– Когда там увидят, что я из России и в Чили ни в какой должности не работал?.. тогда хоть триста лет жди этого самого приглашения…

– А как ты представляешь свои поиски работы? Ты же по-испански ни бельмеса.

– Ой, не знаю, Серёга. Не даётся мне этот язык, видимо, много нервничаю и совсем не до испанского сейчас…

Но делать-то надо было что-нибудь. Ведь говорят же: под лежачий камень вода не течёт. Плохо спалось по ночам, маялся: положение бедной нищенки меня никак не устраивало. И я решился… Кое-как, с помощью словаря, с ошибками написал на листке: «Я русский, ищу любую работу». И прихватив с собой порядком поистрепавшийся словарик, отправился на поиски хоть какого-нибудь места работы. Я просто шёл по улице и заходил в подворачивающиеся на пути магазины, рестораны, склады, заправочные станции, учреждения, разные мастерские и показывал свой листок для начала. Потенциальный патрон вникал в суть начертанного мною, потом напускал на себя глубокомысленный вид и… далее следовало действие: либо в ответственном лице пробуждался естественный интерес, и оно изъявляло желание пообщаться с наглым русским, либо просто указывали мне на дверь, мол, зря отвлекаешь от насущных дел. Но от безысходности своего положения я был чрезвычайно упорен, ведь и вода – капля за каплей – камень точит!

В итоге, результатом двухдневных активных действий стало следующее: мне предложили аж три места! Сначала одна хозяйка склада китайской продукции подыскала место грузчика. Затем, на заправочной станции «Шелл» её руководитель, примерно одного со мной возраста, проявил живой интерес к моей персоне, пригласил в свой офис, угостил кофе. И как продуктивно мы тогда пообщались! Правда, диалог был предельно сжатым, фразы максимально лаконичны.

Типа того:

Я: Подаю свой листок.

Патрон: Обыкновенно для латиноса, что-то быстро лопочет.

Я: Ни черта не понимаю. Жестом останавливаю его. Листаю спасительный словарик, нахожу искомое слово, тычу в него пальцем: «не понимаю».

Патрон: Кивает головой, перехватывает словарик, тычет: «профессия»?

Я: «Журналист».

Патрон: «Заправочная станция» и делает выразительный круговой жест рукой.

Я: «Ничего».

Патрон: «Давно»?

Я: «Что»?

Патрон: «В Чили».

Я: «Девять месяцев».

Патрон: Разражается вдруг неудержимым хохотом… потом долго листает словарь и попеременно указывает на несколько слов.

Прочитав их и связав в сознании логической цепочкой, улавливаю смысл и тоже принимаюсь смеяться… А смысл был вот в чём. Чилиец говорит, мол, девять месяцев – это как, вроде бы, я только что родился, теперь понятно почему ещё не научился говорить.

– Но ты мне понравился, и я согласен тебя воспитывать, – подытожил мой весёлый собеседник.

Короче говоря, он предложил мне работу: при заправке менять масло в автомобилях. Эта работа была несложной, и я вполне с ней справлюсь. Только нужно было подождать до конца месяца, пока этот пост освободится от занимающего его работника.

Ну, а третье рабочее место отыскалось совсем рядом. Оно находилось в пятнадцати минутах ходьбы от фирмы «Аминас», где меня приютили. Это была автомастерская. Хозяином являлся чилийский еврей: молодой и деловитый. Он мгновенно уловил собственную выгоду и предложил мне назавтра с утра приступить к работе. Трудовое соглашение между нами было заключено в устной форме: работа по-чёрному, плата традиционная – пять тысяч песо в день. Я уже знаком был с подёнными расценками для нашего брата, поэтому согласился без всяких колебаний.

И началась моя трудовая деятельность на новом месте. Гараж был, по российским меркам, совсем крохотный – ёмкостью всего-то на десяток автомобилемест. Здесь специализировались исключительно только на ремонте автомобильных автоматических коробок скоростей. Вернее, ремонтировал их Серхио – дипломированный специалист, а мы – трое слесарей, демонтировали неисправные коробки с автомобилей и передавали их мастеру, а затем, отремонтированные устанавливали назад на авто.

Так я стал механиком (по-нашему: слесарем по ремонту автомобилей), а это уже у латиносов считается вполне квалифицированной профессией – не то что какой-нибудь там уборщик, сторож на автостоянке, мойщик автомобилей, грузчик и тому подобное. Механик – это полноправный и уважаемый представитель трудовой когорты. Ходил я теперь, правда, измазанный по уши в мазуте, и разило от меня за версту бензином и смазочными материалами. Но горд был собою неописуемо! Эта новость быстро распространилась по русской колонии и однажды даже поп в своей проповеди привёл мой пример прихожанам в подражание. Мне об этом Чикин рассказывал.

Патрон каждый день обещал сделать мне рабочий контракт, просил принести то один, то другой документ… и каждый раз повторял: маньяна. А я всё надеялся и верил, ибо, как известно, надежда покидает последней.

Приёмная фирмы «Аминас», где я ночевал на диване, всё больше насыщалась от меня бензиновыми испарениями и запахом пота. Хозяевам это, естественно, не доставляло удовольствия, но они мужественно терпели до поры…

Трудясь на парселе, я сколотил себе некоторую финансовую платформу, да и работа в мастерской тоже позволяла делать сбережения. Правда всё это по местным оценкам было – пшик, но по меркам обнищавшей России – целое состояние. И я отправил хороший денежный перевод Марине: пусть у меня там не бедствуют!

Хоть и без удовольствия, но подогреваемый финансовым интересом, я усердно трудился на посту механика. Хозяину импонировало, что в работниках у него состоит белый и стал мой еврей на моей натуре проталкивать свою рекламу: самым богатым клиентам он теперь представлял меня, вот, мол, смотрите – у меня русский работает. Те обычно немедленно изъявляли желание познакомиться со мной. А пристрастия клиентов – закон для обслуживающих их персон, поэтому мне приходилось сносить эти снисходительные собеседования имущих людей. И принужден был я достаточно рабочего времени тратить на такие дипломатические миссии. А богатенькие после такой обработки непременно желали, чтоб их машиной занимался именно русский специалист. Всё это так не нравилось двум моим коллегам-механикам индейского происхождения, ведь я таким образом находился по сравнению с ними в более привилегированном положении. А зависть – скверное чувство и может запросто сподвигнуть мелкого духом человека на любые неблаговидные поступки.

Вот и стали портить моё пребывание в гараже всякими упрёками и мелкими пакостями соратники по трудовому коллективу. Но я безропотно сносил притязания местных аборигенов. Пару месяцев успел перекантоваться в этой мастерской. А однажды по завершении трудового дня за воротами гаража меня дожидался один из клиентов мастерской. Это был старик-болгарин дон Эдуардо. Он держал собственную авторемонтную мастерскую, только у него не было специалиста по ремонту автоматических коробок скоростей, вот и пригонял дед свой «Шевролет» на ремонт к нам.

Старик, оказывается, давненько присмотрелся ко мне, и сегодня решил сделать выгодное предложение: он пожелал переманить меня на работу в свой гараж.

– Я платить тебе буду больше, – дон Эдуардо сразу же выдвинул веский аргумент. – Кроме того, мы с тобой европейцы и нам легче будет понять друг друга.

Но я-то был уже достаточно искушён в перипетиях заключения трудовых соглашений, поэтому к данному предложению внешне не выказал никакого участия:

– Мне Панчо тоже обещает скоро поднять заработок.

– Зачем тебе этот жид нужен? У меня тебе лучше будет, – раззадоренный моим безразличием к его предложению, рьяно уговаривал болгарин.

– Но мне нужна рабочая виза и шеф сейчас как раз занимается моими документами. И какой смысл теперь срываться с места? – без зазрения совести врал я.

– Что ты, что ты, Влади… какие проблемы? Я и сам сделаю тебе всё, что нужно.

– Ага, есть! Клюнул, – мысленно удовлетворился я охотничьим азартом.

Но вслух безразлично изрёк:

– Ну если так, то ещё можно!..

Невозможно обрадованный работодатель продолжил уже деловым тоном:

– В общем, завтра выходишь на работу ко мне. Гараж находится на соседней улице. С Панчо я сам всё улажу…

На другой день я уже трудился у дона Эдуардо.

Глава 24

В Сантьяго мне было гораздо лучше, чем на парселе. Здесь имелась возможность постоянно общаться с друзьями. По воскресеньям я регулярно посещал наш ресторан «Эстрейя». Там узнал, что последний из моих аргентинских недругов Олег уехал наконец по приглашению Долгушина в Соединённые Штаты. А Леонид с Надеждой перебрались куда-то в Европу, кажется, в Испанию. В освободившуюся после Долгушиных квартиру при церкви вселились ещё одни вновь прибывшие батюшкины родственники – брат Татьяны Лацко Михаил с семьёй. В случае Николая Кочерыжкина невезение обрело просто фатальный характер. Несчастья его прямо караулили. Не успел он оправиться после староверской эпопеи, как опять… В общем, только он устроился в Сантьяго на новую работу, как при ремонте крыши какого-то склада провалился сквозь проломившийся под ним шифер, и в результате падения с семиметровой высоты поломал себе ноги и оказался надолго прикованным к больничной койке. Медицинского полиса он не имел и опять Галина с Натальей должны были вкалывать, как проклятые, чтоб оплатить лечение неудачливого главы семейства. Скоро у Черёмушкиных незаладились отношения с игуменьей монастыря, и она начала выживать их. Юра долго терпеть не стал и подался с семьёй в Югославию. И как только не побоялся, ведь там вовсю развернулись боевые действия – силы североатлантического военного блока НАТО устроили в стране погром, расчленив её на несколько мелких частей.

Расправа над упорно сопротивляющейся Сербией оказалась особенно жестокой. Её целый месяц расстреливали ракетами с ядерной начинкой. Обо всём этом мне стало известно из первых рук после того, как познакомился через Чикина с беженцами-сербами. Их первая партия из двенадцати семей прибыла в Чили. Беженцы с горечью отзывались о том, как не оправдались надежды на помощь России. Президент Ельцин предал славянский народ, позволив его безнаказанно растерзать враждебным силам. А позже Гаагский трибунал отметился грязной расправой над лидерами сербского сопротивления. И прибавилось ещё скитальцев в мире.

Вот такая она эмигрантская доля: переменчивая, неустойчивая и непредсказуемая. Одно слово – чужбина!

***

Дон Эдуардо мне не говорил: маньяна. Он, как и обещал, сделал рабочий контракт, оформил все необходимые документы и я, наконец, заплатив штраф за просроченную визу, всё-таки получил желанный карнет (временный паспорт), дающий право на годичное пребывание в Чили. Радости моей не было предела. До самозабвения я упивался жизнью.

Новый патрон заработок мой поднял до ста пятидесяти тысяч – рост благосостояния налицо! Трудился я с возросшим энтузиазмом, шеф оставался мною доволен. Я позволил себе несколько раз сходить поразвлечься в дискотеку «Ла Ос». Там меня помнили и принимали, как своего. С Батиным завязались приятельские отношения, а Чикин, вообще, стал лучшим другом.

И всё-то у меня шло гладко… до тех пор, пока однажды не появился в нашей автомастерской мой предыдущий патрон Панчо. Увидев своего бывшего сотрудника за работой на другом месте, он очень тепло, прямо по-дружески побеседовал со мной, выжимая из себя любезности, что я, осмелев, не преминул уколоть его долго сдерживаемым упрёком:

– А вот дон Эдуардо мне сделал контракт!

– Поздравляю! – кисло выдавил из себя еврей…

А потом Панчо долго разговаривал в офисе с доном Эдуардо. На следующий день у меня начались проблемы. Шеф уже не был в восторге от моей работы. А тут я, как на беду, нечаянно сломал отвёртку прямо у него на глазах. Возмущению старика не было конца. И вот, через несколько дней после визита Панчо, дон Эдуардо уведомил меня о том, что отправил в Эстранхерию письмо с просьбой аннулировать мою визу, ибо он решил расторгнуть трудовое соглашение по причине моей профнепригодности. Все мои мольбы, просьбы и увещевания не возымели необходимого эффекта и, не проработав и трёх месяцев, я был выставлен за ворота. Еврей, оказывается, убедил болгарина, что тот взвалил на себя огромную ответственность за иностранца, и в случае чего, обязан будет платить приличные отступные.

Но, как известно, беда не приходит одна. Вслед за этим засуетились и мои благодетели-австралийцы, и попросили избавить их от моего присутствия к первому числу следующего месяца.

Положение вновь обрело катастрофические очертания. Я нуждался в постороннем участии. И Серёга исполнил благородную миссию избавителя. Дело в том, что его коптильня, где он готовил деликатесные копчёные продукты, находилась на территории одного частного гаража в нищем районе Майпу. Хозяином гаража был добрейший дон Марио – одноглазый пожилой чилиец. Он реанимировал всякую автомобильную рухлядь, вдыхая каким-то чудом в совершенно убитую технику новую жизнь. Ветхий трёхкомнатный вагончик служил офисом в этом частном предприятии с небольшой захламлённой территорией, огороженной ржавой и порванной в нескольких местах металлической сеткой. Одну из комнат офиса и выделил мне дон Марио под временное убежище.

Стоит сказать несколько тёплых слов о Майпу, хотя особого оптимизма у меня не пробуждала перспектива пожить в этом районе. Даже наоборот уныние и тоска мигом нахлынули на душе мутным селевым потоком, испортив окончательно настроение. Я был благодарен моему другу за заботу, но мысль о жизни в трущобах буквально повергала в ужас. Там селился самый закоренелый побласьон, отпетые преступники обосновались именно здесь. Наркотики, проституция, рынок запретных товаров настолько укоренились в этих кварталах, что сюда боялись заявляться представители власти. Белые просто шарахались от столь злачного места, да и преуспевающие чилийцы сторонились Майпу, будто отсюда напрямую простирался путь в преисподнюю. Вопиющая нищета, вонь из открытых уборных, горы мусора – это был сущий ад, символ людского несчастья. Из лачуг свободно просматривался городской центр, расположенный не очень далеко отсюда, с его подпирающими небо высотными зданиями и светящимися по ночам рекламными панно. Там царила цивилизация, а здесь отсутствовали даже такие элементарные вещи, как нормальные туалеты, электричество, водопровод. Ни сверкающих кабриолетов, ни фонтанов с подсветкой на этой территории невозможно было представить даже в воспалённом воображении.

– Ничего, привыкай. Здесь тоже живут люди, – успокаивал мой благодетель, пытаясь изобразить на лице улыбку, но гримаса получилась дико перекошенной и неубедительной.

Что ж, судьба не представляла мне иного выбора и, собрав остатки мужества в охапку, я смиренно принял её очередной удар. Только наперёд хочу заметить, что персональный ангел хранил меня от всяких посягательств в период обитания в трущобах.

По окончании отведённого мне срока пребывания на фирме «Аминас», Сергей отвёз на новое место жительства. Чикин так красочно расписал доброму чилийцу историю моих мытарств, что тот совершенно искренне низверг скупую мужскую слезу из своего единственного ока. Меня это, признаюсь, тронуло и хоть прожил я там всего десять дней, но отношения с покровителем сложились сердечные.

Здесь мы с Сергеем разработали диспозицию моих дальнейших действий по обретению достойного места под солнцем, и наметили план охмурения Батина, дабы принудить его принять участие в моей судьбе. Действовать нужно было активно, так как из Эстранхерии пришло грозное уведомление о том, что меня лишили чилийской визы, и предлагают в течение месяца либо покинуть страну, либо предоставить какие-нибудь новые документы, дающие право на дальнейшее пребывание в Чили.

Крах настигал по пятам. Только Саша Батин мог протянуть мне спасительную руку помощи. И ринулся я к нему бить челом.

– Сколько я помог нашим! – плакался Саня. – Но никакой благодарности. Устраиваются с моей помощью. Уходят. А потом никогда даже не позвонят, не справятся о здоровье, о делах.

– Саня, да что ты такое говоришь? Владислав не из таких, ты же знаешь, – вступился за меня Серёга.

– Все, когда им надо, такими милыми становятся.

– Выручай, Саша, как брата прошу, – взмолился я.

– Ладно, я поговорю с Алехандро, – сдался наконец спортсмен. – Только вряд ли получится – в дискотеке полный штат укомплектован.

– Ну надо, Саня! – напирал Сергей. – Хороший человек ведь пропадает.

– Да я-то что! Не от меня зависит.

– Слушай, а ты поговори со своей Джаки, может быть в её дневной смене отыщется место, – осенило Чикина.

– О-о-о! Это дельная мысль, – подумав, согласился Батин.

– Ещё учти, что Владиславу жить негде.

– Ну ты даёшь, Чикин. Это как в том анекдоте получается: пустите погреться, не то я так голоден, что переночевать негде.

Но Саша постарался и его подруга – дневной администратор дискотеки «Ла Ос» Джаки изыскала для меня вакансию. Теперь я стал третьим в команде уборщиков. Мне определили львиную долю огромной территории дискотеки, где до́лжно было мыть каменные полы, а затем, надраивать их до зеркального блеска специальной мастикой. Кроме того, по окончании основной работы находилось много иных обязанностей: разгрузить машину, перетащить тяжести, начистить стёкла и зеркала, протереть пыль в барах и прочее. Но теперь всё это мне казалось сущей ерундой, – главное, что необходимые документы были сделаны. А через недельку – ещё радостная весть! Оказывается, в верхнем дворе над дискотекой освобождается однокомнатная квартирка, оттуда съезжает одна бывшая работница. Мне предложили занять эту жилплощадь. Да, теперь я заживу на славу! Жалованье установили в сто двадцать тысяч, жильё – бесплатно, обед – за счёт работодателя. И ещё ежедневно причитающаяся бутылочка пива. Кайф!..

Соратниками моими по команде стали Поло и Марисоль. Придурковатый шибздик Поло являлся специалистом туалетных дел: на его попечении было мытьё раковин и унитазов, замена туалетных принадлежностей, устранение образовавшихся пробок в трубах, а заодно, в его ведении была и дискотечная помойка. Для дискотеки он был, безусловно, необходим, как гвоздь в сортире, на который нанизывают обрывки газеты. Работу абориген исполнял с усердием жука, ворошащего навозную кучу. Чтобы наглядней охарактеризовать данный персонаж, приведу из его биографии один пикантный случай. Однажды Поло не явился на работу. И даже не позвонил администратору, чтоб уведомить о причине своего отсутствия. Так поступать не принято в чилийском обществе. Можешь запросто лишиться рабочего места. А у уборщика было пятеро детей. Пришлось Марисоли впрягаться в обязанности напарника. Джаки стала звонить домой прогульщику…

О том, что там случилось меня потом Саша Батин проинформировал. Оказывается, этот сорокалетний тип очутился в полиции за то, что стоял за оградой школы и сквозь прутья забора демонстрировал несовершеннолетним ученикам собственные гениталии, соблазняя детей на сексуальные действия. Карабинеры схватили его на месте преступления. Но по причине слабоумия на следующий день педофила отпустили…

Марисоль же занималась кухней и наведением порядка в офисах и артистических гримёрных. Агрессивная, словно гадюка над собственной кладкой яиц, она коварно таила в своём змеином чреве быстродействующий яд.

Тёплых дружеских отношений с ними не сложилось по причине их закоснелого индейского менталитета: они на дух не переносили всех гринго и не пытались даже это скрывать. Однако, безучастный ко всему, словно тропический ленивец, я на подобные мелочи жизни не обращал внимания и они не могли испортить царящей в моей душе общей картины сложившейся идиллии.

***

Батин исполнял обязанности начальника охраны и фактически являлся доверенным лицом хозяина дискотеки Алехандро Тонды, а в свободное от этой работы время выполнял поручения дневного администратора Джаки, с которой состоял в сожительстве. Гражданская жена отправляла его то на официальные встречи, то поручала развезти по адресам письма и разные документы, то просила привезти продукты для дискотечной кухни и другое. Днём он часто находился в дискотеке и у нас было больше времени для общения, поэтому вскоре между нами завязались приятельские отношения.

Когда я заканчивал свою основную работу – надраивание полов до зеркального блеска, то Саша просто забирал меня у своей жены Джаки – моей начальницы, и мы вместе развозили по адресам документы или ездили за продуктами для кухни. Порученную мне работу я выполнял быстро, поэтому претензий со стороны начальства, в лице той же Джаки, не было. Ну и зажил я, можно сказать, припеваючи. Поскольку меня поселили во дворе по соседству с дискотекой, на этой квартире мы постоянно теперь и собирались: пили пиво, играли в нарды, готовили шашлыки, общались.

Бывало, что и перебирали сверх меры горячительных напитков. Тогда попадали в истории. Но тут невозможно изменить природу русской натуры и с этим надо смириться: если уж душа широко развернулась, то не так просто её назад свернуть. Что ж, коль уж на то пошло, буду откровенен до конца. Каюсь, но пару раз провокатор Чикин меня с Батиным затащил и на стриптиз, который практиковался по средам в соседней дискотеке «Райс». Её руководитель Антонио иногда приглашал туда охранником Сергея и благосклонно к нему относился, за счёт заведения подносил выпить чего-нибудь крепкого.

Припоминаю наш первый визит в ночной клуб. Мы все трое тогда порядочно набрались у меня. Чикин и подал неожиданно идею:

– Ну что, мужики, вы готовы к разврату? Пойдём посетим злачные места!

– Что-что? – не понял с первого раза Саня. – Конкретнее объяснись.

– Говорю, давайте в «Райс» заглянем. Там сегодня стриптиз показывают, – уточнил более трезвый Серёга.

Я заколебался было:

– Ни разу не посещал подобные места. Неудобно как-то.

Тут неожиданно Батин загорелся:

– Ты, Влад, в натуре, никогда не смотрел стриптиз? Отстаёшь от жизни. Надо исправить этот пробел.

И мы отправились в «Райс». Я хотел прихватить с собой недопитую бутылку виски, но Саша предупредил, что там во время сеанса стриптиза запрещено употребление алкоголя. Да только Чикин был тот ещё прохвост. Он знал, как обойти этот запрет. Дело в том, что алкоголь в клубе не разрешали, а вот безалкогольные напитки – пожалуйста.

Короче, смешали мы в пластиковой бутылке с кока-колой красное вино – такой традиционный коктейль в Чили называют хотэ. И с ним в двухлитровой таре под видом безобидного сладкого питья, как ни в чём не бывало, заявились на мероприятие.

– Сегодня у нас в гостях русские, – представил нас присутствующей публике Антонио.

Все приветливо нам поаплодировали. Мы в ответ сдержанно покивали. И прерванное представление продолжилось. На подиум к шесту вышла аппетитная, как зрелый плод эквадорской папайи, девица, происходящая явно из метисов, поскольку в фигуре преобладали европейские стандарты. Светлая кожа, длинные ноги её выгодно отличали от коренных обитателей этих мест. Она здорово подавала для обозрения свои прелести, постепенно сбрасывая с себя одежду и обнажаясь.

Ох, как она изгибалась! Вызывающе колыхаясь корпулентными своими достоинствами, стриптизёрша, танцуя, в интимных подробностях подавала своё тело. И так виртуозно у неё получалось исполнять возбуждающие телодвижения, что меня аж в пот прошибло.

Публику в зале распределили по трое на небольших диванчиках-канапе и перед каждым диваном поставили миниатюрный круглый столик с десертом: фрукты, конфеты, лимонад. Наша весёлая троица устроились по центру зала – мои друзья сели с краю, а я в середине кушетки. Принесённую с собой посудину с хотэ мы торжественно водрузили на стол перед собой, и периодически добавляли по ходу представления из неё себе в пластиковые стаканчики, активно подогреваясь изнутри. Таким образом мы продолжали своё веселье, начатое на дому.

Захватывающее зрелище постепенно достигало кульминации. Искусительница всё соблазнительнее сотрясалась выпуклостями. Ну и как в подобной ситуации одинокому мужчине устоять перед соблазном? И вот уже выступающая на подмостках скинула с себя бюстгальтер и осталась в одних лишь тоненьких стрингах. Она выборочно подходила к любому из сидящих на диванчиках мужчинам, бесцеремонно забиралась на него, раздвигала колени, страстно тёрлась и стонала, имитируя исполнение полового акта. На моё удивление партнёры при этом совсем не реагировали на провокационные действия вакханки, будто здесь подобралось общество законченных импотентов. Спектакль проходил чинно и гладко, пока Антонио не направил обнажённую деву к нашему месту.

Не забуду, как ночная фея походкой охотящейся нимфы приблизилась к нам и остановилась с того края, где сидел Сергей. Тот живо перенаправил её ко мне, промолвив:

– Это он среди нас холостой. Ему нужна женская ласка…

Тогда голая стриптизёрша и переключила внимание на меня. Она без опаски бухнулась ко мне на колени и едва только прижалась своей пышной грудью к моему телу, как я мгновенно завёлся, будто вовсе и не был пьян. В общем, я так цепко сграбастал её в свои объятия, прижал к себе и принялся мять, что все попытки бедняги освободиться оказались жалкими. Никакими силами в тот момент невозможно было вырвать у меня это сокровище. Зал замер в гнетущем ожидании развязки. Никто ещё здесь не видел подобных вольностей вне принятых правил. Все остолбенело уставились как происходит борьба противоположных полов. Спектакль явно вырвался за рамки сценария. Зрители терзались вопросом – что же последует дальше?

Первым опомнился Чикин. Он попытался выправить положение. Горячо зашептал возле моего уха:

– Влад, ты что делаешь? На нас смотрят. Отпусти её!

Но я-то уже не владел собой и честно ему признался:

– Не могу…

Тут и со стороны пьяного в стельку Батина раздалось нечленораздельное, но по интонации несомненно осуждающее мычание. Друзья совсем не разделяли моих чувств. Так отчаянно побарахтавшись ещё какое-то мгновение со стриптизёршей, я всё-таки нашёл в себе моральные силы прекратить домогательства в отношении профессионалки ночных подиумов с шестом. Бедняга, как оглашенная, бросилась прочь от меня спасаться.

Покидал я заведение с гордо поднятой головой. Пусть все эти жалкие импотенты знают каков он, русский мужик, когда впадает в неистовство!..

Да ладно об этом. Жизнь ведь состоит не из одних только сексуальных пристрастий. Лучше представлю других персонажей из нашей компании. Итак, ещё вместе со мной в дневной смене работал кладовщиком низкорослый, пухлогубый Виктор Матецкий. Он был непонятен и таинственен, как наскальные петроглифы, скуп, как три Плюшкиных вместе взятые, а чело его с загадочностью порожнего чемодана таило внутри себя пустоту. Мотя был одноклассником Саши и теперь являлся мужем бывшей супруги Батина Аллы, которая тоже была их одноклассницей. Классический любовный треугольник! Наряду с родной дочерью Оксаной Виктор воспитывал и батинского сына Лёшку. От тягот жизни в родной Молдавии семья Матецких бежала к Александру в Чили, и здесь он помог им устроиться. Иногда во время наших застолий кладовщик перебирал лишку, и тогда с его стороны сыпались давно скрываемые претензии к Батину. Впрочем, протрезвев, он забывал об устроенном им скандале. Так и сосуществовал наш разношёрстный коллектив в мире и взаимопонимании.

Вот эти люди и составили теперь круг моего непосредственного общения.

***

– Этот Батин – такой хмырь, – компетентно заверял, сидящий на моей кухне со стопкой в руке, изрядно набравшийся Витёк. – Я продал квартиру в Кишенёве, свернул своё прибыльное дело, всё бросил и приехал сюда. А что тут имею?

– А чем ты там занимался? – спросил я.

– О! Я шил кожу! У меня была швейная мастерская, и весь Кишенёв заказывал кожаные куртки, штаны, юбки. С этого я имел большие доходы!

– А зачем тогда ты всё бросил? Ведь от добра – добра не ищут.

– Знаешь, Влад, я воспитываю батинского сынка – вот папаша и захотел, чтобы чадо было при нём.

– Ну и отправил бы ему сына.

– Нет-нет! Аллка не захотела расстаться с пацаном. Вот мы и приехали сюда всей семьёй: если хочет иметь сына рядом – пусть и нам помогает! Что, я один должен его Лёху поднимать?

– А что, разве Александр вам не помогает?

– Я имел там такие деньги! А что здесь? Я держал мастерскую, а тут заведую каким-то паршивым складом. Обидно!

Послышался стук в дверь и донёсся голос Батина:

– Влад, ты дома? Открывай!

Виктор зябко передёрнулся и недовольно проворчал:

– Ну вот! Явился. Нигде нет от него покоя. Достал!

Вошёл Саша и, заметив пьяного «родственника», сказал:

– Ты опять за старое. Давай, дуй быстро домой. Аллка уже мне звонила – тебя всюду разыскивает.

– Да пошёл ты!.. Я твоего сына воспитываю, а ты ещё мне будешь тут указывать.

– Ты, Мотя, заколебал со своей старой песней. Давно говорю: отдайте мне его, чем вот так выслушивать твоё нытьё.

– Я его так ни разу в жизни и не нашлёпал, хотя он такой же засранец, как и ты, и его надо пороть, как сидорову козу, – продолжал своё заботливый отчим.

– Давай, воспитатель хренов, чеши домой, – Саша своей огромной ручищей легко поднял за шиворот со стула худосочного скандалиста и легонько подтолкнул к двери.

– Я тебе морду набью! – взбеленился вдруг Витёк и, резко развернувшись, замахал коротенькими ручонками на Батина.

Гигант спокойно вытянул вперёд руку, и удерживал за шиворот на расстоянии взбесившегося драчуна. Но тот не успокаивался и продолжал беспорядочно махать миниатюрными кулачками, нанося бесполезные удары в воздух.

– Да, теперь ты так просто не угомонишься! – с этими словами Александр сгрёб в охапку перепившего Мотю и легко, словно вязанку хвороста, понёс в ванную.

Вскоре оттуда донёсся шум водяных струй, звуки возни и нечленораздельное мычание Виктора. От холодного душа кладовщик быстро пришёл в себя и, трезво оценив всю несостоятельность своего противодействия физической мощи атлета, покорно ретировался и, промокший как курица под дождём, молча отправился восвояси.

– Как он надоел со своей пьянкой, – сетовал Батин. – Пока трезвый – нормальный человек, как наберётся – становится неуправляем. Когда пьёт – меры не знает.

– Он выпил-то всего полбутылки и так окосел! – недоумевал я.

– Ему много не надо. Спился давно. Всё время закрывается у себя в складе и втихаря пьёт там один. В Кишенёве бедная Алла содержала семью – шила на заказ кожаные куртки, а он только пьянствовал. А в последнее время подсел на иглу. Чтобы вырвать его из порочного круга и сохранить семью, она попросила меня помочь им перебраться в Чили. Сказала, мол, и Лёшка к родному отцу будет поближе. Нагрузил я на собственную шею дополнительную обузу! Теперь воспитывай ещё и великовозрастного балбеса. Ну, хватит об этом. Знаешь зачем я зашёл?

– Скажешь – узнаю.

– Я заметил, ты велосипед во дворе оставляешь. Надо закрывать его в сарай.

– Кто его украдет? Сюда только свои с дискотеки заходят.

– Знаешь, Влад, есть поговорка на востоке: на Аллаха надейся, но верблюда привязывай! Индейцы очень вороватые и всегда готовы прибрать к рукам чужое – говорю тебе это, как другу.

– Саня, да здесь же такое изобилие во всём, что даже уличные собаки не хотят жрать не слишком свежее мясо. А в общем-то, ты прав. Пойду уберу велосипед.

Глава 25

Чтобы заработать побольше денег, кроме основных своих обязанностей, я брался за любую другую работу: разгружал машины, красил, таскал тяжести, выходил в ночную смену охранником, был мойщиком посуды, помогал в работе барменам и официантам, принимал участие в монтаже декораций на сцене и в зале, выходил работать в выходные дни и праздники…

Жил я рядом с дискотекой и это было удобно для начальства, и когда нужны были дополнительные рабочие руки – всегда вспоминали обо мне. Я же никогда не отказывался от дела. Так обо мне и сложилось хорошее мнение как о добросовестном и безотказном работнике.

Сам хозяин дискотеки Алехандро меня заметил и выделял среди всех. При встречах он подавал руку – чего не позволял себе со многими другими. Я единственный из всего коллектива дискотеки мог двое суток абсолютно без сна выполнять порученную работу. Больше никто столько не мог обходиться без отдыха.

На дискотеке иногда давали концерты знаменитости. При мне, например, выступали известный аргентинский исполнитель Диего Торрес, знаменитый бразильский коллектив «Порто Сегуро», популярный испанский певец Алехандро Санс и другие. Дни проносились стремительно и насыщенно. Угнетало лишь одно – обстановка в России. Вести оттуда поступали неутешительные. В Чечне война грохотала вовсю, криминальные группировки творили беспредел, Ельцин быковал, страна погибала, народ деградировал и вымирал. Я мечтал только об одном: как бы побыстрее переправить свою семью в Чили.

***

Закончился очередной week-end, дискотека притихла до следующих выходных. Можно отдохнуть. Я пораньше завалился спать и смотрел безмятежные сны. Среди ночи мои беззаботные сновидения вдруг бесцеремонно прервали громким стуком в дверь. Оказалось, что срочно нужно помочь кладовщику загрузить машину. Спускаюсь вниз, а там уже суетятся Виктор Матецкий, Руслан Демченко и ещё двое чилийцев. Присоединяюсь к работающим, быстро сбросив с себя остатки сонливости. Заметно было, что Руслан с Мотей уже успели порядочно заправиться алкоголем. Охмелевший кладовщик на чём свет стоит материт окружающих.

– Мотя, ты лучше иди отсюда, мы без тебя быстрее загрузим машину, – посоветовал Руслан.

– Ты чё мне указываешь? Здесь я начальник.

– Ну, если ты начальник, тогда выдай мне ящик водки, – подзадорил Руслан.

– Да, запросто! Бери, – щедро показал Витёк на подвернувшуюся картонную коробку с виски, а сам отошёл с гордым величием льва, оставившего доедать косточку шакалу. – Хочешь ещё?

– Хочу! – вызывающе подтвердил Руслан, подхватив и относя в сторонку подаренную коробку с алкоголем.

– Тогда бери это! – кладовщик грубо вырвал из рук проносящего мимо коробку красного вина чилийца. Тот попытался забрать назад свою ношу, и бутылки выпали из рук пьяного Моти. Раздался грохот битого стекла, и по земле разлилось малиновое пятно.

– Ах ты, проклятый чилик! – Виктор с размаху ударил немолодого латиноса в челюсть.

У того из уголка рта просочился кровавый потёк, и индеец тут же выплюнул на ладонь выбитый зуб. Лицо исказилось в испуге.

Увидев кровь, пьяный кладовщик совсем разъярился, и с ожесточением бизона, отстаивающего в смертельном поединке природное право самца, бросился колотить беднягу. Руслан принялся их разнимать, но тоже успел получить по физиономии. И всё-таки своей мощной фигурой он смял разбушевавшегося коротышку, и остановил драку, чем навёл гнев Моти на себя.

– А-а-а, Русик, значит ты тоже против меня! – разориентировавшись окончательно, в пьяном угаре завизжал Матецкий. – Я тебе ещё, как другу, ящик водки отдал. Давай назад его. Пусть лучше пропадёт, чем тебе достанется…

С этими словами он принялся выдёргивать бутылки с виски из картонной коробки и бросать их в стену дискотеки. По штукатурке растеклись свежие разводы, и посыпалось битое стекло. Оба чилийца в ужасе схватились за головы:

– О, боже! Он сумасшедший…

Латиносы кинулись к машине и мгновенно укатили прочь. Разобиженный Руслан тоже ушёл. Тогда Витёк переключился на меня. Он перехватил подвернувшуюся пивную бутылку за горлышко, словно гранату, и заорал:

– Я объявляю всем джихад!

Бутылка полетела в меня, едва удалось увернуться. Первым моим побуждением было дать отпор разбушевавшемуся не в меру наглецу. Но мгновенно взвесив обстановку, подумав о могущих возникнуть для меня нежелательных последствиях — ведь Мотя почти родственник Батину, я осадил свой пыл и просто ушёл к себе. А внизу долго ещё раздавались пьяная брань да грохот бьющегося стекла – мой агрессивный соотечественник оттягивался на полную катушку.

– Из-за собственной безалаберности, вот так и губят себя наши русские, – с сожалением размышлял я, лёжа в постели и делая безуспешные попытки отойти ко сну…

А наутро дебошира призвали к ответу. Пострадавший чилиец принёс в салфетке свой выбитый зуб и положил его на стол перед Алехандро Тондой. В кабинете шефа срочно собрался консилиум: сам хозяин, Джаки, Саша Батин, ночной администратор Паулина, бухгалтер Кристофер и секретарша Помела.

Часа через полтора из офиса Алехандро с жалким измученным видом, будто обречённый узник Гулага, выскользнул присмиревший Витёк. Ещё через несколько минут он усердно елозил малярным валиком по дискотечной стене, закрашивая последствия своего ночного буйства.

– Не знаю, что с этим уродом делать? – сокрушался Саша, делясь со мной своей озабоченностью. – На этот раз Алехандро его точно выгонит. Уже не в первый раз этот придурок устраивает здесь пьяные дебоши.

– Жалко Мотю, он просто больной алкоголизмом, – дипломатично рассудил я.

– В том-то и дело, что и мне жалко. Ведь я его с детства знаю. У него и отец был горьким пьяницей. Это наследственность.

– Как хорошо, что я вчера сдержался, – подумал я про себя. – Если бы побил Витька, Саша мог и обидеться на меня, а это было бы мне вовсе не кстати…

Потом пришлось незадачливому Моте оплачивать из собственной зарплаты услуги дантиста, изготовившего вставной зуб пострадавшему чилийцу. После этого случая, в насмешку, за Витьком закрепилось прозвище «Дантист». А Саша и на этот раз отстоял своего конфликтного подопечного от справедливой кары – увольнения. И продолжали мы, такие разные, дружить, совместно проводить свободное время и трудиться в одном коллективе. Мотя был среди нас признанным мастером по приготовлению шашлыков и за это его ценили.

В один из вечеров мы собрались за нардами, как всегда, у меня. За игрой, потягивая пивко, обсуждали текущие дела.

Батин предложил:

– Может выберемся на природу шашлыков покушать?

– Это хорошая идея! – поддержал я.

– Не-е, на меня Каролина дуется, – отказался Руслан, – мне не до шашлыков сейчас. Если узнает, что я ещё развлекаюсь – вообще выгонит, тогда новое жильё придётся искать.

– А мне рыбу надо коптить. Заказы поступили – на всю неделю работы хватит, – не поддержал идею и Чикин, хотя сам испытывал к своей чилийской жене такие же тёплые чувства, как раб к цепи, сковавшей его с галерой. Впору бы отдохнуть от подруги.

– Саня, мы давно на рыбалке не были, – напомнил Дантист. – Давай махнем с ночевой?

– Можно, – согласился Саша.

Сказано – сделано. Мы выбрали свободный день и, прихватив спиннинги, резиновую лодку и бредень, на дискотечном грузовом «Ниссане» отправились за город вчетвером: Саша, его сын Лёшка, Витёк и я.

Водоём, куда мы приехали, назывался лагуна Акулео. Это было огромное озеро, разлившееся среди горных разъёмов. В середине слегка взъерошенной водной поверхности виднелся поросший растительностью остров. Мы остановились в кемпинге, расположенном на берегу водоёма. Здесь всё было обустроено для туристов: недорогой отель, удобная автомобильная парковка, специально отведённые места приспособлены для разведения костров и приготовления там пищи, под деревьями были расставлены столы со скамейками, к каждому такому месту были подведены водопроводные колонки. На замечательном зелёном газоне некоторые отдыхающие разбили палатки.

Был живописный летний вечер. В долину спускался сумрак, а над зубцами гор повис упоительно-гранатовый закат аж на губах ощущалась иллюзия его кисловато-сладкого привкуса. Лагуна, словно живое существо, отсвечивала мириадами мерцающих световых бликов, от чего создавалось впечатление, будто она дышит. Веяние ветерка, отдающего влагой и свежестью, убеждало в реальности респираторного эффекта. Жизнь вовсю благоденствовала в обозримых пределах. Звон цикад создавал звуковой фон живой картине, сквозь который временами прорывались сольные арии исполнителей в виде вдохновенной трели невидимой в листве пичуги, либо громко хлопнувшей по воде, словно в барабан, вдруг выпрыгнувшей из глубин рыбины. А на мелководье стайка водоплавающих, дружно крякая, спикировала в заросли заколыхавшегося камыша. Душа, нежно замирая в мягком скольжении на трамплине грёз, распахнулась навстречу пронзительному зову природы. Мы почувствовали ощутимое единение с окружающим миром и невольно уверовали в то, что сама планета – гигантский живой организм. Долго мы заворожено любовались впечатляющим зрелищем.

– Ну, сегодня мы рыбы уже не наловим, – с сожалением сказал Батин. – Будем на ужин готовить мясо на огне. Пиво захватили, так что, проведём вечер нескучно.

– А я пойду половлю пихирейя (мелкая рыбёшка, вроде мойвы), – прихватил свой спиннинг Лёшка.

– Вот так всегда, лишь бы сачкануть и не возиться с костром, – заворчал недовольно на пасынка отчим.

– А что мне делать здесь? Вы будете сосать своё пиво, а я должен вам прислуживать? Не дождётесь.

– Пусть Лёха идёт, сами тут управимся, – отозвался я. – А где взять дрова?

– Я уголь прихватил. Там в кузове два пакета, – успокоил Саня.

Мы развели огонь, разложили на железной решётке приготовленные заранее куски мяса, и запылал наш походный очаг. Тут и там сверкали отблесками соседние кострища, отовсюду тянуло дымком. Приятный аромат пива распространился в ночи, и потекла тихая задушевная беседа. Виктор, по обыкновению, больше молчал, занятый приготовлением мяса.

Рассказывал Саша Батин. Я с любопытством слушал:

– …и оставалось мне до конца службы каких-то полгода, когда пришло назначение всё наше подразделение перебросить в Афган. Раньше я и понятия не имел что это за Афганистан такой, а оказывается, у меня есть долг перед этой страной ин-тер-нацио-наль-ный. И бросали нашу разведроту в такие проклятые места, что порой казалось, ты уже в преисподней. А однажды под Кандагаром высадили мой взвод с «вертушки» в одном далёком ущелье, и был приказ: уничтожить ожидаемый здесь душманский караван с оружием. Выбрали мы удобную позицию, и ждали шесть суток, а паёк прихватили – на три дня. Но, главное, что сигареты и вода закончились.

Лейтенант отправил двух бойцов на поиски какого-нибудь кишлака в округе, чтоб разжиться продуктами. Ждём их день, ждём другой – как в воду канули. Тогда командир отправляет меня на поиски пропавших вместе с одним таджиком – он переводчиком у нас был.

Мы двинулись в том направлении, куда ушли наши товарищи. Полдня пришлось карабкаться по кручам и набрели всё-таки на горный кишлак. Часа два присматривались из укрытия, вникали в обстановку: кишлак будто вымер – ни души! А вскоре прямо на нас вышел пастух с козами. Увидев шурави с автоматами, подросток кинулся бежать, но мы догнали его, допросили. Бача́ был явно чем-то напуган, всё время бормотал: «Не убивайте!..» И выяснилось, что двух русских солдат здесь захватили люди, пришедшие с караваном.

Оказывается, караван с оружием прошёл другим маршрутом.

Мальчишка видел, как сильно избитых русских душманы забрали с собой, а часть их вооруженного отряда направилась туда, куда указали пленники.

Нам надо было незамеченными уходить к своим. Пришлось связать «языка» и оставить среди скал. Когда мы вернулись на место засады, пред нами предстала ужасная картина: среди посечённых осколками и опалённых разрывами гранат каменных глыб тут и там виднелись растерзанные останки наших товарищей. Лейтенанта вообще мы не нашли. Рации не было, и мы не могли доложить обстановку на базу. До ночи собирали и хоронили всё то, что осталось от нашего взвода.

– Тьфу ты чёрт… – Саша нервно выругался и, сделав несколько судорожных глотков пива, глубоко затянулся сигаретой. И продолжал:

– Пять ночей нам потом пришлось добираться к своим по территории, контролируемой враждебными нам силами. А впрочем, там везде нас подстерегали опасности. Мы были чужими в этой стране, и несли туда смерть и несчастья. Хороня останки своих боевых сослуживцев, я впервые задумался: зачем мы пришли на чужую землю? Там мы сотворили погром, и никакие ссылки на интернациональный либо ещё какой долг не оправдают преступного вторжения в эту отсталую дикую страну.

А после моего доклада командованию, был традиционно нанесён с воздуха ракетно-бомбовый удар по указанному мною кишлаку и его подчистую стёрли с лица земли. И на мою душу лёг груз невинно убиенных. Но эта вина по сравнению с безбрежным греховным океаном всей нашей страны – лишь капля в море. Теперь я ставлю свечку в церкви не только за своих погибших однополчан, но и за тех невинных афганцев. А покается ли вся страна? Сомневаюсь! Вот и расплачиваемся теперь всем народом. В преисподней исправят растленные души! Все высокие идеалы, привитые мне с детства, рухнули там, в Афгане. И понял я, что в своей стране ничего не могу исправить. Не смог я больше жить в этой «отмороженной» отчизне и бежал оттуда как можно дальше. Так и оказался в Чили…

 

За что я проклят богом?

И в чём моя вина?

— С надуманным предлогом

меня отправил на…

В расхристанной России

распутица и тлен.

Когда придёт мессия,

чтоб нас поднять с колен?

Родиться в понедельник,

к несчастью, довелось.

Прости, Христос-брательник,

нам глупость, зависть, злость!

Сковало плоть тисками, —

бороться – свыше сил.

Кровавыми плевками

в нас пламень дух гасил.

Зловещие распятья

венчают сплошь холмы.

И разучились братья

благие петь псалмы.

…Увы! За всё расплата

приходит к нам не вдруг.

– Покаемся, ребята, —

избавимся от мук!

 

Засиделись мы долго. Вокруг царила глубокая ночь. Крупные звёзды низко нависли над нами блестящими гроздьями. Мы развернули поролоновые подстилки прямо на земле и отошли ко сну. Утром все проснулись одновременно от громкого собачьего лая. Ещё не жгучее солнце торопливо взбиралось по небосводу.

Прихватив бредень и резиновую лодку, мы направились к воде. Саша выгребал плавсредство на глубине, на корме сидел Лёшка и держал опущенный в воду один конец бредня. Я тащил другой конец снасти вдоль берега, зябко ёжась от прохлады ещё не прогревшихся вод. Мотя с пластиковыми мешками ожидал на берегу.

И забрели-то сетью всего три раза, но вытащили килограммов шестьдесят жирных прекрасных карасей, сазанов и лещей. Поглазеть на наш богатый улов сбежались любопытные рыбаки-чилийцы, извлекающие из озера жалкого своего пихирейя.

Увидев нашу рыбу, латиносы испуганно выпучили глаза и отчаянно замахали:

– Эта рыба несъедобна! Выбросите её. В ней много костей…

Но, как говорится: на вкус и цвет… В общем, мы остались довольны уловом и к обеду уже вернулись в Сантьяго.

Глава 26

Жизнь не стоит на месте, время меняет всё: облик города, погоду, курс устоявшейся валюты, обновляет модели автомобилей, старит черты лица, отторгает увядшие листья…

 

Отрыдала ива золотым дождём,

ветер птичьи трели выдул из ветвей.

Для себя за счастье осенью сочтём

выпить подогретый солнечный портвейн.

Вот и это лето укатило прочь,

нам оставив листья, звон дождя и грусть.

Прошлые картины клеит память-скотч,

только не приклеишь к ним прошедших чувств.

В общем-то, не надо мне вчерашних дней, —

жду в грядущем новых лучших перемен,

но тоска сжимает сердце всё сильней, —

август серость неба да́рует взамен.

Клином журавлиным вдаль плывут года

и виски всё больше серебрит хрусталь.

День – я знаю – близок Страшного Суда,

но прошедшей жизни мне совсем не жаль.

 

Моя беззаботная жизнь текла легко и непринуждённо и, к моему большому удовлетворению, совсем не менялась. Беспокоили только вести из дома: страна докатилась «до ручки» и ещё продолжала лететь в бездну. По этому поводу точно высказался мой российский друг Загородников: …вся страна погрузилась на «Титаник» и отчалила. Но я-то своих, как мог, поддерживал и выделял из своего заработка средства на денежные переводы. Теперь на жизнь им хватало вполне. Но каково было жить в разлуке?

А между тем, в дискотеке начался упадок. Хозяин скрывал налоги, и недоброжелатели наслали на него контролёров. Алехандро арестовали и месяц продержали в тюрьме. Распад охватил заведение, работникам перестали платить зарплату и коллектив стал разбегаться. Но мне бежать было некуда. Теперь я часто сидел без работы.

Через месяц вернулся хозяин, но не было в нём прежней энергии и «Ла Ос» стал хиреть. Передо мной замаячила перспектива… оказаться на улице. Но, как известно, человек предполагает, а бог располагает. И совсем неожиданно мне поступило вдруг заманчивое предложение.

Одна из богатых русскоязычных клиенток Галины Кочерыжкиной, выполняющей маникюр на дому, искала себе прислугу. Ей нужна была русская семья для работы по дому, необходима была воспитатель для её двух малолетних детей. Моя Марина имела, как раз, педагогическое образование и работала в школе. Я встретился с миллионершей. Это была традцатишестилетняя русская с настойчивой претензией на интеллигентность, вышедшая замуж в Чили за русскоговорящего еврея. Мелкие черты лица: глазки – бусинки, носик – пуговкой, делали её похожей на мышонка Микки Мауса, готового в любой момент нашкодить, совершить какую-нибудь пакость. Своим взлохмаченным видом девица производила впечатление не очень ухоженной, хотя и упакована была вызывающе – во всё фирменное, дорогое. Одни только солнцезащитные очки, кокетливо вздёрнутые на голове надо лбом, стоили, наверное, половину моего месячного дохода. Чело её, не особенно отягчённое мыслью, излучало самодовольство и пресыщенность жизнью. Она знала, чего именно стоит желать для себя в этом мире. Эта хваткая барышня быстро родила своему лоху-еврею девочку и мальчика. И теперь родители хотели, чтоб их дети приобщались к русской культуре.

– Жить придётся в Консепсионе. Этот город расположен на юге Чили в восьмистах километрах от Сантьяго, – сразу предупредила Валерия.

– А чем там я буду заниматься? – поинтересовался я.

– Там хватит работы по дому и во дворе вам, а также, и вашей взрослой дочери. И кроме воспитания детей, ваша жена должна будет готовить русские блюда.

– И сколько вы намерены платить? – с затаённой надеждой спросил я, а у самого аж в зобу дыханье спёрло, как у той вороны из известной крыловской басни, ведь для меня было главным – перевезти семью в Чили.

– Вам с супругой по сто двадцать тысяч песо и дочери – восемьдесят тысяч. Кроме того, я предоставлю вам жилплощадь и хорошее питание.

– Это бы нам подошло, только у нас проблема…

– Я готова вас выслушать.

– У меня нет достаточных средств, чтобы привезти семью из России, – трагическим тоном уведомил я миллионершу.

– Об этом меня Галина уже проинформировала. Но я вам сейчас не скажу своего окончательного решения, ибо имеются ещё кандидатуры и нужно их рассмотреть. Если меня устроите вы, я оплачу переезд, а затем, вычту из вашей зарплаты. О своём решении я вас оповещу.

На том и расстались. Я не питал особых надежд – жизнь уже тому научила. Но Галина сказала, что Валерия наводила справки, и получила обо мне хорошие отзывы. А буквально через неделю в «Ла Ос» позвонила богачка, и я получил положительный ответ. И начались приятные хлопоты.

Полтора года я прожил вдали от семьи. В том, что чета наша давно распалась, в России уже никто не сомневался.

Моя богатая благодетельница авиабилеты и приглашения для Марины с Викторией отправила в чилийское посольство в Москве. Когда было всё готово, я позвонил Марине. Её подруга, завуч школы Оксана, тайно от всех поставила печать об увольнении и выдала трудовую книжку моей жене на руки. Муж Оксаны скрытно отвёз беглецов на вокзал и усадил на московский поезд.

Конспирация такая была необходима по той причине, что неизвестно как бы отреагировали на это разыскивающие меня органы.

И вот настал день, когда мы с Батиным встречали моих в аэропорту Сантьяго.

До последнего момента я боялся, что Марину с Викторией там, в Москве, задержат, снимут с рейса… И другие страсти одолевали меня. Разумеется, как мог, морально успокаивал себя, но…

И вот я в аэропорту. Сейчас прибудет авиалайнер. Ждём с Батиным в нервном напряжении. Наконец объявили о посадке ожидаемого рейса… В груди колотит кувалдами. Сейчас разрешится – здесь они или нет… О, как мучительно тянутся мгновения!

Внешне я держался вполне достойно, в аэропорту мы бесшабашно шутили с Саней, обсуждали других пассажиров, но свою тему осторожно обходили. Душа трепетала внутри, чувства переполняли меня. Словно волны прибоя бушевали во мне: то наполнит душу, то отхлынет. Такое противоречивое двоякое состояние то приподнятости духа, то его упадка доводило до исступления. Я готов был на крайности, лишь бы моя семья оказалась здесь… и вот это случилось!

Из-за нешироких дверей в общий зал ожидания потянулась вереница только что прибывших пассажиров. И вот появилась моя Марина. О, Боже, какое счастье, что создал ты землю и на ней нас, людей! От нахлынувших чувств я готов был замурлыкать, как тот кот, сожравший жбан хозяйской сметаны. Марина такая беззащитная и родная, с потерянным видом, испуганными глазами искала меня среди толпы встречающих. Из-за плотного скопления людей я не мог подойти к выходу ближе. Я отчаянно махал ей руками и безумно орал до хрипоты. Но в общей суматохе и гаме мой голос безнадёжно тонул. Она безуспешно моргала своими близорукими глазками и никак не могла разглядеть меня среди толпы. Я вёл себя, как одержимый: бестолково подпрыгивал, орал и размахивал руками, хотя и понимал, что всё это глупо… что всё уже позади… но выплеснувшиеся эмоции бурлили и клокотали, и я не мог с этим совладать.

Марину выносило общим потоком из узкого коридора в пространство зала, как весеннюю льдинку в безбрежное море. Бесцеремонно расталкивая людей, я кинулся расчищать себе дорогу к счастью… и вот оно в моих крепких объятьях. Я нежно прильнул к вновь обретённой своей половинке, уткнулся лицом в шёлк её волос, ощутил губами бархат её щеки – бесконечно упивался забытым ароматом её тела. Казалось, нет в мире такой силы, которая в этот момент могла бы разъединить нас. Клетками ставшего теперь единым организма мы проникали друг в друга!..

Долгими месяцами разлуки сдерживаемые чувства вдруг прорвались наружу и хлынули из глаз щекочущими потоками по щекам. Ещё не совсем верилось в то, что мы уже вместе. Наша дочь тоже часто прикладывала платочек к покрасневшим векам.

Неделю мы провели в Сантьяго: веселились и гуляли по городу. Я проявлял безумную расточительность, осыпая своих подарками. Марина за это весело журила меня, но с радостью принимала все дары и подношения. Какие это были счастливые дни!

Но вот позвонила Валерия. Любезно осведомилась о том, как я встретил свою семью. И сказала, что не беспокоила нас неделю – позволила побыть наедине. Теперь нам следовало отправляться к месту работы в город Консепсион. За неделю у нас в гостях перебывали все мои друзья и они знали, что нам предстоит уехать далеко на юг, поэтому мы уже распрощались со всеми. Я сдал ключ от квартиры Джаки, и заказал билеты на междугородний автобусный рейс.

На вокзале нас провожали Батин и Чикин.

А на следующий день мы уже были в Консепсионе. Это второй по величине город в Чили, расположенный на берегу Тихого океана. Встретила нас на вокзале секретарь мужа Валерии – Николая Имженецкого, который являлся крупнейшим предпринимателем Чили. Он унаследовал от своего отца крупный строительный концерн, который возводил жилые дома и вёл гражданское строительство.

Секретарь Люба была этнической русской, но родилась в Латинской Америке и поэтому странно говорила по-русски. Было забавно слушать, как она коверкает русские слова, и при разговоре неправильно строит предложения. Она провезла нас по городу, объясняя, что и где расположено, попутно расспрашивая о России, в которой никогда не была.

Место, где нам предстояло жить, находилось в предгорьях Анд и возвышалось над городом. Это был район для богатых – Бьюко. Там громоздились фешенебельные особняки с громадными прилегающими территориями, бассейнами и спортивными площадками. Все участки были обнесены надёжными заборами, а внутри района прохаживались охранники в униформе и с ротвеллерами на поводках. Я понял, что жить придётся исключительно среди миллионеров. Это впечатляло, но и несколько тревожило: а какие тут у них нравы и не станут ли донимать нас капризами? В своей стране нас не воспитывали быть в услужении. Этим своим беспокойством я поделился с друзьями ещё будучи в Сантьяго. Но Батин успокоил:

– Какие проблемы, Влад? Не понравится – вернётесь обратно в Сантьяго…

***

То, куда нас привезли, не было домом. Это был дворец: просторный, двухэтажный, добротный. Увидев такую роскошь, я был ошарашен, как дикий туарег, впервые попавший в европейский туалет.

Вокруг раскинулась территория размером не меньше гектара. Здесь были и глубокий бассейн, и живописно оформленный ландшафт с озерцом и ажурным мостиком, и детская площадка с каруселью, и изящная беседка в виде ротонды, и ухоженные цветочные клумбы. Нам для жительства выделили две маленьких комнатушки, расположенные на первом этаже возле кухни.

Дети: Катя – шести лет и четырехлетний Шурик вскоре нам были представлены Валерией. Это были истые бесенята! Совершенная запущенность в воспитании делала их абсолютно неуправляемыми, капризными и жестокими. Особенно младший Шурик – он мог запросто подойти незаметно сзади и ткнуть вилкой ту же Катюшу, либо любого другого, кто подвернётся ему. Беспредельщик – да и только! От общения с экстремальными детишками первые дни мы находились в настоящем шоке, и реально подумывали о том, чтобы покинуть этот богатый дом. Но Валерия к нам отнеслась с пониманием, очень доброжелательно и уважительно. Это нас и подкупило.

Супруг Валерии Николай – пятидесятитрёхлетний мужчина в процесс воспитания и в домашнее хозяйство не вникал. Он был озабочен исключительно строительными проектами и, кроме того, содержал семьдесят спортивных лошадей. Лошади – это была его страсть. И другой его страстью был алкоголь. Домой предприниматель почти всегда возвращался под утро и навеселе, до полудня спал, а затем, принимал ванну, завтракал и уезжал из дома. Весь облик миллионера не был отмечен никакими особыми отличиями, а его самодовольная физиономия, в обрамлении пегих волос, являла в памяти образ Соломенного Человека из сказки «Волшебник Изумрудного города». Толстенький, плюгавенький, беззаботный – самый подходящий типаж для комиксов. Ему бы ещё котелок на голову да толстую гаванскую сигару в зубы и образ капиталиста, пожалуй, был бы законченным. За глаза мы его называли Маклаем. Иногда так хотелось спросить:

– Эй! Соломенный Человек, у тебя есть внутри что-нибудь, кроме трухи?

Но это было бы совсем бестактно, да и чревато последствиями, и я сдерживал свои эмоции внутри себя.

Интересна история возникновения его многомиллионного состояния.

Когда во время Гражданской войны в России известного в Забайкалье атамана Краснова разгромили части Красной Армии, он со своим обозом драпанул в Китай и обосновался в Харбине. У него казначеем был некий еврей Имженецкий. А через многие годы этот еврей оказался в далекой индейской стране Чили. Вот тут-то он и развернулся, и легализовал своё состояние. И чтобы деньги не лежали бесполезным грузом, он раскрутил строительную фирму. После кончины хозяина всё досталось единственному сыну Николаю. Производство за многие годы папой-Имженецким было хорошо отлажено и чётко функционировало, как швейцарский часовой механизм фирмы «Ролекс». Правление строительной компании находилось в Вийяррике – это на триста километров южнее от Консепсиона. Дочерние фирмы были разбросаны по всему Чили и во втором по значению городе страны разворачивалось грандиозное строительство, поэтому владелец компании на некоторое время перебрался из Вийяррики сюда. И дом, в котором мы жили, он снял в аренду. А само его родовое гнездо было свито в курортной Вийяррике, на берегу огромного живописного озера, рядом находился действующий вулкан, знаменитый своими термальными источниками. Кроме того, миллионер имел роскошные апартаменты в столице – выкупленное им здание бывшего венесуэльского посольства. И ещё бессчётное количество прочей недвижимости принадлежало ему по всему Чили.

***

– Шурик, ты зачем укусил Катюшу? – строго вопрошала Марина распоясавшегося шалуна.

– А я и тебе щас как дам! – с готовностью отозвался маленький паршивец.

– Придёт мама и я ей расскажу, как ты себя ведёшь.

– Ха-ха-ха-а-а! – залился гадёныш идиотским хохотом и принялся плевать в своего педагога.

А тут, выжидавшая подходящего случая, обиженная сестрёнка вдруг, изловчившись, подскочила и со всего размаха коварно огрела зазевавшегося братца игрушечным автомобилем по голове. Поднялся неописуемый вой и на лбу пострадавшего прямо на глазах созрела роскошная шишка. Марине выпала роль гаранта перемирия…

Валерия знала дикие нравы своих детишек, а посему никогда не предъявляла воспитателю претензий по поводу нарушенной целостности внешнего облика деток. Она была занята исключительно заботами о собственной внешности: совершала конные прогулки, посещала бассейн и фитнес, проводила часы у косметолога и массажиста, в общем, вела насыщенный и активный образ жизни. Весь воспитательный процесс повесила на Марину…

– Дети, вы покушали? – спросила Марина. – Сейчас мы пойдём на прогулку по нашему району.

– Ура! Ура! – возрадовались воспитанники.

– Кто будет себя хорошо вести, получит мороженное!

– Мы! Мы! Будем слушаться!

– Хорошо! Я посмотрю, как вы сдержите обещание.

Мы всей семьёй, прихватив хозяйских деток, отправились на прогулку. Детишки, как вырвавшиеся на волю фурии, одичало метались по сторонам. Мы бдительно опекали их. Так и совершался наш утренний променад. И тут, забывшийся Шурик проворно рванул вдруг на противоположную сторону улицы, и принялся обрывать чью-то клумбу перед домом, растаптывая брошенные под ноги головки цветов.

– Саша, немедленно прекрати! – взывала к его совести Марина.

– На тебе! Вот… вот ещё… – бросал воспитанник цветами в педагога.

– Иди сюда, – пыталась схватить его воспитатель. Но баловник непослушно вырывался и с хохотом убегал к другому краю цветочной клумбы, где продолжал безобразие.

– Имей в виду, ты не получишь мороженное! – предупредила рассерженная Марина.

А я тут же поймал распоясавшегося хозяйского отпрыска и больше не выпускал его руку. Всей группой мы отправились в кафе за мороженным. Марина купила четыре пачки лакомства и раздала всем, кроме Шурика. Тот принялся с рёвом требовать себе долю.

– Я ведь тебя предупреждала о том, чтобы вёл себя прилично, – строго напомнила педагог. – Теперь обижайся на себя самого.

– Я буду себя хорошо вести-и-и… – жалобно голосил обделённый.

– Сегодня ты себя уже проявил. А завтра, если всё будет нормально, тогда и получишь свою порцию.

– Ах, какая вкуснятина! – блаженно причмокивала Катя, мстительно донимая хулиганистого братишку.

– А-а-а… – искренне сожалея о своем неблаговидном поступке, горевал пострадавший.

Глава 27

Прервав свой контракт в «Ла Осе», я должен был подать новый в Эстранхерию, чтоб не лишиться визы, разрешающей дальнейшее пребывание в Чилийской республике. Валерия обещала сделать с документами всё, как положено. Мы отдали ей свои паспорта, поскольку по устной договорённости с работодательницей решили так. Марине зарплату будут выплачивать сразу, мне – после того, как оформят все документы, а до того мой заработок будет аккумулироваться в бухгалтерии их строительной компании, по штату которой проведут меня, оформив строительным рабочим. Плата же Виктории будет оставаться хозяевам в счёт погашения нашего долга за оплаченный ими переезд моей семьи из России в Чили.

Оформление документов затянулось надолго. Хозяйка это объясняла тем, что Эстранхерия находится аж в Сантьяго и все запросы приходится отправлять по почте, вследствие чего всё и затягивается так надолго. Итак, мы получали лишь вознаграждение Марины и терпеливо ждали… И всё шло своим чередом: мы присматривали за жилищем и воспитывали хозяйских чад, Валерия занималась собою, Николай продолжал попойки.

Так прошло лето. Мне прибавилось забот во дворе. Нужно было приготовить к зиме зелёные насаждения: обрезать деревья, взрыхлить почву, постричь траву на газонах, убирать опавшие листья.

Обильно лили дожди – разверзлись хляби небесные. Осень!

 

Дождливая осень…

Насупилась туча,

отсырели рощи, поля.

И всё это сносим,

уверовав в случай,

надеждой себя утоля:

да будет в грядущем

хорошей погода, —

удача проявит свой нрав!

Единственно в сущем

осталась забота –

забыться, судьбе подыграв.

А небо грохочет,

зигзагами молний

кромсая душевный покой, —

как будто пророчит

кликуша крамольный,

грозя суковатой клюкой.

Кошмарная участь

клеймит наше время:

эпоха рыдающих вдов!

Угодливо скрючась,

как евнух в гареме, —

и я к причитаньям готов.

Потоки всё хлещут,

тоску намывая, —

душа – захлебнувшийся птах.

И люди трепещут,

на рок уповая, —

в глазах обезумевших страх.

Пора приловчиться

к капризам погоды.

Весь век экстремальность кляня,

хочу излечиться –

фатальность природы

совсем доконала меня…

 

В одно осеннее утро я подметал в доме коридор и вдруг из-за двери хозяйской спальни отчётливо донеслась забористая нецензурная брань. Но какое мне было до этого дело. Ведь милые бранятся – только тешатся! Семейные сцены – неотъемлемая часть супружеской жизни. Однако, из спальни далее донеслись глухие звуки ударов и, затем, загрохотала дверь – кого-то дубасили об неё. Вопли обоих супругов смешались в единый ор. Не иначе за дверью происходил скандал с рукоприкладством. Я побыстрее смылся подальше от спальных апартаментов и посвятил во всё происходящее Марину. Так мы постигали царившие нравы в этом милом миллионерском семействе.

Сначала появился сам хозяин с расцарапанной до крови физиономией, он живо проскользнул мимо нас к своему автомобилю, не изъявив сегодня желания позавтракать. Через некоторое время вышла Валерия с растрёпанными космами и свежим кровоподтёком под глазом. Она искала солнцезащитные очки. И тоже спешно укатила куда-то в своём автомобиле.

Неделю супруги спали раздельно по разным спальням и все дни проводили вне дома. Но в один вечер заявились домой в обнимку и у Валерии в руках был огромный, как клумба, букет цветов. Дня три они вместе до обеда не покидали спальни, а затем, совместно уезжали куда-то. А когда возвращались обратно, привозили детям много подарков и откровенно заискивали перед своими чадами. В них внезапно проснулись неодолимые родительские чувства. Со стороны было приятно наблюдать за такой совершенно замечательной и любящей семьёй. Теперь здесь царила идиллия. Нам же глава семейства торжественно объявил, что скоро уезжает с супругой в путешествие на Сейшельские острова на месяц. Какие проблемы у миллионера? Сказано – сделано!

Итак, мы остались одни в огромном доме с чужими детьми. Изредка нас навещала секретарь Люба. Любезно справлялась о том, как обстоят дела в доме. Но сами хозяева за месяц так ни разу даже не позвонили, чтобы справиться о собственных отпрысках.

Да, нам не понять причуды богатых!

***

– Детей наших, как подменили, – откровенничала по возвращении из путешествия Валерия. – Спасибо вам, Марина, за воспитание. Они стали такими послушными.

– Я рада, Валерия, что вы оценили, – отозвалась Марина. – Но как обстоят дела с нашими документами? Когда же мы их, наконец, получим готовыми на руки?

– Как только – так сразу!.. – неопределённо отшутилась хозяйка и скорее заторопилась по своим делам.

– Мне это совсем не нравится, – жаловалась Марина мне.

– Давай-ка ещё потерпим, – уговаривал я. – Что нам ещё остается?

Отдохнувшие на островах хозяева снова включились в обыденную жизнь. Время текло размеренно, как вода в застоялой заводи.

Расслабившись в путешествии, чета до поры не имела новой причины для конфликта. А нам объявили, что строительство нового микрорайона в Консепсионе успешно развёрнуто и главе компании нет больше необходимости присутствовать постоянно здесь, а посему скоро всем двором переберёмся жить в Вийяррику.

***

– Марина, что за мужик приходил сегодня к Валерии? Они говорили по-русски, – полюбопытствовал я.

– Это какой-то новый друг наших хозяев, – объяснила Марина.

– А почему он такой озабоченный?

– У него большие проблемы. Он опасается, что может оказаться на улице, без средств к существованию.

– Смотри-ка! А внешне такой солидный и благополучный. Что же у него случилось?

– Он какой-то большой начальник из российского Дальневосточного пароходства. У него во владении были три приватизированные им рыболовецких судна, которые он хотел зарегистрировать на себя, открыв в Чили собственную рыболовецкую фирму. Но по чилийским законам иностранец не имеет права здесь оформлять коммерческое дело на собственное имя. Вот он и договорился с одним чилийцем, оформив на того корабли. А заверив нотариально соответствующий документ, наш доверчивый соотечественник утерял юридическое право на собственное имущество. Завладев таким образом чужими посудинами, наглый чилиец послал подальше бывшего их владельца. Ещё неудачливому русскому дельцу присудили большой штраф за какое-то нарушение чилийского законодательства в области частного предпринимательства.

– Ну, теперь мне понятно! Вор у вора шапку украл. А с виду такой интеллигентный, но три корабля у государства притырил без зазрения совести. Вот такие и разворовывают нашу Россию. Глотку дерут с трибун о высоких чувствах и идеалах, а сами с потрохами продали свое отечество. Так таким и надо! Хоть одного настигла божья десница.

– Но Валерия так хорошо о нём отзывалась. Говорила: порядочный человек!

– Это он под благообразным видом порядочного человека умело скрывает своё сатанинское обличье. Как много таких оборотней окопалось во властных структурах нашего разорённого отечества. Поэтому порядочному человеку там нет места…

А ночью нахлынули воспоминания, и я сложил свои мысли в такие строки:

 

Не прощу ни за что терзаний народа

этому свердловскому уроду.

Время придёт, вцеплюсь ему в глотку:

хватит, попил крови и водки!

А пока жернова судьбы перетирают

дни мои на муку, умирают

надежды на ковкую волю масс,

не смеющих во весь могучий глас

объявить нелюбовь такому президенту:

пусть на пенсию – и получает ренту.

Вопреки разуму, всласть поправил, —

мужика принародно совсем ославил, —

и теперь хоть ложись поперёк на рельсы,

как некогда сделать сам грозился Ельцин.

Да вот только потомства воспроизводство

исключительно требует руководства

мужеских признаков – это так!

Подожду – пусть подрастёт молодняк.

А потом – пулю в лоб либо петлю на шею:

не спеша порешу – коим образом околею!

Будет жалкого праха вскоре забыта могилка –

лишь опорожнится поминальная бутылка…

 

Грешному завсегда дорога – в ад, —

может там и сочтут, что не во всём виноват.

 

Начались сборы. Николай прислал бригаду рабочих, которые грамотно упаковывали многочисленное хозяйское добро. Несколько дней прошло в предотъездной лихорадке. Я снова спрашивал у Валерии о состоянии наших документов, но она только досадливо отмахнулась:

– Вы же видите, Владислав, сейчас не до того. Приедем домой и там со всем разберёмся.

– А как с задолженностью по моей зарплате? Мне нужны заработанные деньги, – напомнил я.

– Ну, вы нашли время, когда заводить речь об этом, – укоризненно пристыдила меня хозяйка. – У меня сейчас совершенно нет денег.

Поняв всю бесполезность своих меркантильных притязаний сейчас, я с сожалением оставил попытку до следующего подходящего случая.

Утром следующего дня прибыли грузовики и рабочие принялись их загружать. Валерия на своём «Мерседесе» уехала с детьми раньше, а нам поручила проконтролировать погрузку и, затем, ехать в Вийяррику с одним молодым хорватом – ему дано указание доставить нас на место.

Когда погрузка уже подходила к концу, вдруг мне позвонила Валерия и встревожено попросила:

– Владислав, пожалуйста, посмотрите в моей спальне в платяном шкафу мою сумочку. Я где-то потеряла все свои документы. И немедленно перезвоните мне.

– Но уже почти всё загрузили. В доме много посторонних. Я сейчас посмотрю.

– Ради бога, поторопитесь. Эти индейцы все воры. Там у меня… деньги.

– !?

Я бегом бросился в спальню. По дому свободно сновали чилийцы. Надзирающий не успевал уследить за всеми. Да, если кто-нибудь побывал в спальне, то плакали хозяйкины денежки! Но… как раз, к спальне ещё не приступили и, возможно, там никто не успел пошариться. Быстро открыв шкаф, изумлённый я, там, прямо на виду увидел женскую сумочку. Да, такая беспечность могла бы дорого обойтись! С замершим сердцем я схватил сумочку и открыл её. Какое везение! Паспорт, банковская карточка, водительское удостоверение и толстая пачка американских долларов находились целёхонькие внутри.

Оставалось только успокоить хозяйку, и я схватил телефон:

– Валерия, документы и доллары в сумочке в сохранности.

– О-о-х! – облегчённо вздохнули на другом конце линии. – Спасибо вам. Заберите сумочку с собой, привезёте её мне лично.

– Хорошо. Вы не переживайте так, всё благополучно обошлось…

***

Водителя-хорвата звали Яном. Это был молодой тридцатилетний красавец: высокий, стройный, светловолосый. Он был разговорчив и ему явно льстило пообщаться с европейцами:

– Это Патагония. Вот характерный для этих мест пейзаж, – наш гид, не отрываясь от руля, широко повёл взглядом кругом.

Везде возвышались какие-то конусные нагромождения.

– Всё это вулканы. Некоторые действующие, ведь Анды – горы молодые и здесь продолжается процесс их формирования.

– А вон, смотрите, какие необычные деревья с раскидистой кроной, – показала в окно Марина.

– Это араукания – символ Патагонии.

– Ян, ты так хорошо всё здесь знаешь. Наверное, долго живёшь в этих местах? – спросил я водителя.

– Я здесь родился. У меня и жена из этих краёв.

– И как вам живётся в такой глухомани? – полюбопытствовал я.

– С детства я занимался в школе верховой езды сеньора Имженецкого, был даже чемпионом Чили в конкуре. А теперь работаю в той же школе старшим тренером.

– Не страшно белому в такой глуши среди индейцев? – спросила Марина.

– А чего их бояться? Я среди них вырос.

– И даже в Сантьяго не хочется?

– Нет! Здесь у меня работа, дом.

– Дом?

– Да. И даже два дома. Я их взял в кредит в строительной компании Имженецкого. Теперь в одном живу со своей семьёй, а второй сдаю в аренду. С этой аренды плачу ежемесячно кредит за оба дома.

– Практически, получается, вы не платите из своего кармана за эти дома, а со временем они станут вашей собственностью?

– Это так. Я только внёс за дома небольшой первоначальный взнос и всё.

– Хм! Мудро, – только и промолвил я.

***

Приехали в Вийяррику мы вечером. Городок распростёрся по берегу живописно расположившегося среди гор огромного озера. Оно неторопливо ворочалось, словно отходящий ко сну ребёнок в колыбели. Лёгкий ветерок приятно освежал лицо, нежно касаясь кожи своим опахалом. На фоне малинового заката чётко отпечатались зубцы окружающих горных вершин. Над самой Вийяррикой нависла громада вулкана с одноимённым названием. Поверх вершины природной кочегарки постоянно курился лёгкий белёсый дымок.

Мы въехали в частные владения Имженецких. Впереди нас встречала широкая роща, вдоль дороги возвышались высоченные развесистые каштаны, кругом простирались пастбища, на которых паслись многочисленные кони – прямо владения сеньора Карабаса из сказки про Кота в сапогах.

Красота просто сказочная!

За зелёной рощей открылись строения: главное трёхэтажное здание и вокруг жилые дома с хозяйственными постройками и корпусами. Семейное гнёздышко строительного магната представляло собой внушительное сооружение с роскошной колоннадой в античном стиле, торжественно венчающей фасад. Широкая каменная лестница в центре вела к двустворчатым деревянным дверям с резным орнаментом в виде соцветий магнолии. Альков здания украшен искусной резьбой камнетёсов, изваявших сложный узор декоративных завитушек и геометрических фигур. Оригинальное исполнение оконных порталов в архитектурном оформлении напоминало чудный ажурный рисунок, присущий средневековым замкам французского Прованса или испанской Севильи. Под окнами красовались гривастые львиные морды с грозно оскаленными пастями. Стены окрашены голубым, деревянные фрагменты окон и дверей сохраняли свой первозданный вид благодаря бесцветному лаку. Достойным венцом дворцу выглядела покрывавшая его кровля из серой черепицы с восхитительными портиками по бокам и медным флюгером в середине с фигурой скачущего всадника.

В стороне располагалась внушительных размеров конюшня и целый гараж различной техники: автомобили легковые и грузовые, прицепы, косилки, трактора, подъёмные краны, трейлеры, автоцистерны и прочее. Всё здесь вовсе не было похоже на частное жилище, но больше напоминало какое-нибудь предприятие.

Теперь оставшийся дом в Консепсионе нам уже не казался дворцом.

И здесь нам предстояло работать. Кроме нашей семьи у Имженецких трудился целый штат обслуживающего персонала: охранники, кочегар, садовник, прачка, слесарь-сантехник, плотник, шофера, конюхи и т. д.

На жительство нашу семью разместили на другом конце Вийяррики. Это было ещё одно частное владение Имженецких площадью в восемь гектаров, где среди деревьев были живописно разбросаны несколько деревянных домов. В этих домах буржуинская семья расселила часть своих работников. Один из таких домов предоставили в наше пользование. Сюда рано утром за нами присылали автомобиль и вечером, по окончании работы, нас снова привозили назад. Круг наших обязанностей был ограничен тем, что Марина готовила на кухне русские блюда и занималась воспитанием хозяйских детей. Вика, всё так же, помогала ей. А я стал вроде правой руки при Валерии. Она меня везде таскала с собой для представительности – чтобы все видели её белого телохранителя.

Отношения у нас сложились прямо товарищеские. Но так продолжалось недолго. Вскоре хозяин стал приревновывать ко мне свою супругу, которая была значительно моложе его. Я это понял тогда, когда он вдруг стал мне давать разные поручения, сведя мой статус фактически до курьера или «прислуги за всё». То я должен был ему передвинуть кресло, то принести газеты, то разжечь камин, а то, вообще, вымыть его «Мерседес». Причём, он стал донимать своими придирками, и я почувствовал, что работать здесь долго не придётся.

Обстановка накалялась.

А однажды к нам в гости приехал Батин на своём старом «Форде». С ним вместе прибыли и Лёшка с Мотей. Ночевать они остались у нас. Полночи проболтали о том, о сём.

– …дискотека совсем обанкротилась, – жаловался Саша. – Эвенты (вечера) проводятся редко и зал пустует.

– Что будешь делать? – спросил я.

– В Вийяррике хорошее озеро. У меня появилась идея создать здесь спортивную школу по обучению гребле на байдарке. Я ведь много лет занимался этим сам и могу обучать других. А в Чили нет хорошей команды гребцов.

– Это было бы так замечательно! Может и мне нашлась бы тогда у тебя работа, – размечтался я.

– Вот я и приехал, чтобы встретиться с мэром Вийяррики и поговорить на эту тему. Только не знаю, как до него добраться.

— В этом я тебе помогу. Его зовут Гиермо и я был у него дома с Валерией. Они дружат семьями. Завтра мы встретимся с моей патроншей и побеседуем…

Валерия помогла в нашем деле, и Саша встретился с мэром. Беседа оказалась весьма продуктивной, и мой друг остался вполне доволен её результатами, о чём он поделился со мной. Я же, в свою очередь, посвятил его в свои опасения:

– У меня с хозяином отношения разлаживаются.

– Ничего, Влад, будешь работать со мной.

– Ну это когда ещё будет. А если меня раньше попрут отсюда?

– Тогда приезжай в Сантьяго, там как-нибудь вместе перебьёмся. А когда открою спортивную школу, работа тебе найдётся.

– Договорились! – воодушевился я предложением.

Наутро мои друзья, весьма обнадёженные, уехали в столицу, а мы продолжали трудиться на старом месте.

После работы в тот день Марина мне рассказала вот о чём:

– Сегодня я слышала, как Маклай поругался с Валерией. Они снова подрались, и он уехал разозлённый опять в Консепсион.

– А нам-то какое дело?

– Всё дело, как раз, в тебе. Кто-то из индейцев донёс Николаю, будто ты организовал встречу Валерии с каким-то молодым красивым парнем. Наши работодатели долго выясняли отношения между собой сегодня.

– Ну, да! Это был Саша Батин.

– Да-да, понятно. Но ты же знаешь, как нам здесь завидуют индейцы и всё доносят про нас, да ещё со своими комментариями. Хозяин кричал, будто ты у Валерии любовник давний, а теперь она завела себе ещё одного.

– Кошмар! Идиотизм!

– И это ещё не всё. Он орал, что выгонит нас прочь из своего дома.

– Да пошёл он к чёрту! Ничего мне не платит. С документами уже десять месяцев тянет. Фактически я работаю даром. И ещё я должен терпеть несправедливость? Всё, хватит! Завтра же серьёзно поговорю с Валерией: либо пусть выполнит обещание, либо мы больше у них не работаем. За десять месяцев они мне уже задолжали один миллион двести тысяч песо. Я хочу ещё раз побыть реальным миллионером, пусть хоть и в чилийской валюте.

– А что, ты уже был миллионером? – удивилась моя жена.

– А разве ты не помнишь?

– Нет! И когда же такое у тебя было, что я не знаю?

– А когда в России кризис разразился, и буханка хлеба стоила, что-то, около полутора миллиона рублей…

– А-а-а! Ты вон о чём… всё шутишь!

– Всё равно приятно осознавать, что ты хоть какими-то, но обладал миллионами. Это даёт моральное право держаться на равных с Имженецкими. Хочу опять почувствовать себя миллионером.

– Да ну тебя со своими шуточками! Положение-то у нас серьёзное.

– Завтра я предъявлю хозяйке – пусть платит по счетам. И если что, мы больше у них не работаем.

– Ты хорошо подумал? Куда мы потом?.. – испугалась Марина.

– Вернёмся в Сантьяго. Я с Сашей уже говорил на эту тему.

– Боюсь я. Но делай как знаешь!..

Глава 28

Ночью я не очень хорошо спал: обдумывал, взвешивал разные варианты. Решил окончательно прояснить, так сказать, свой статус-кво. А там, будь что будет! Понятно было, что нас Имженецкие обманывают и не собираются никакие контракты делать. Плату выдают только Марине. Нужно разрывать этот порочный круг. И я решился…

В голове засели две строчки из какого-то стихотворения:

…и Бог обрёк возлюбленное чадо

на муки, испытания и смерть…

– и никак не покидали пределов моего сознания. Христом я, конечно, себя не ощущал, но мысленно взывал к всевышнему: за что насылаешь на мою бедную голову новые испытания?

Теперь обременённый семьёй, я чувствовал повышенную ответственность за принимаемые мною решения. Сомнения раздирали душу: а надо ли проявлять решительность в данной ситуации, либо ещё какое-то время подождать?

Но внутренний голос весьма активно противоречил:

– А чего ещё ждать? Только оттягивать финал. И продолжать бесплатно работать…

Утром машина пришла за нами с опозданием, да ещё не легковая, как обычно, а грузовик, в котором перевозили лошадей. В кабине находились два индейца, так что, место там нашлось лишь для Марины, а нам с Викторией пришлось забираться в кузов через высоченные борта. Я почувствовал в этом недобрый знак: что-то там изменилось в отношении ко всей нашей семье. Я наливался гневом, как бык, разъярённый назойливостью матадора.

Впрочем, напряжение нагнеталось всё последнее время и от этого никуда не деться. Машина тронулась и нас повезли к месту трудовой деятельности. Свежий встречный ветер рвал ворот куртки и, завихряясь в кузове, кружил частицы высохшего конского навоза, и швырял их мне прямо в лицо. Я негодовал, но осознавал, что мне давали понять: ты здесь обыкновенный бесправный раб. Такое снести мой возвышенный дух не мог. С опозданием прибыв на место, мы поспешно приступили к работе…

– Исабель, почему детские вещи не выглажены? – недовольная хозяйка распекала прачку.

– Вчера было так много работы, сеньора. Я не успела, – оправдывалась чилийка.

– У тебя вечно находятся отговорки. Я плачу деньги совсем не за то, чтобы ты отлынивала от работы. А-а-а… ну вот, наконец, и Владислав.

Раздосадованная хозяйка решительно повернулась ко мне:

– Вы что-то не очень торопитесь на работу.

– А вы будто сами не знаете? Как нас привезли, так мы и приступаем к работе, – сдержанно парировал я.

– Я ещё должна вас обеспечивать транспортом! Это уж слишком. Мне совсем не выгодно иметь с вами дело.

– Выгодно, ещё как выгодно! – раздражённо прервал я патроншу, словно дикобраз, ощетинившись сотнями игл. – Я на вас работаю даром. А теперь мне ответьте: когда я получу, наконец, свои заработанные деньги?

Мои решительные речи привели в замешательство Валерию и она, забегав глазками-бусинками, попыталась отделаться потрёпанной шуткой:

– Как только – так сразу!

Меня подобный ответ совсем не устраивал, и я предъявил ультиматум:

– В общем, так! Мы больше у вас не желаем работать. Немедленно верните наши паспорта и причитающееся жалованье.

– Подождите… подождите, Владислав… – растерялась от такой неожиданности миллионерша. – Вот Николай приедет, и я поговорю с ним.

– Уже десять месяцев вы говорите с ним. Больше я не хочу с вами иметь дел. Когда я могу получить своё?

– Николай сейчас в Консепсионе. Как только вернётся, я его поставлю в известность.

– Хорошо! На этом мы прерываем работу и подождём приезда Николая…

***

Три дня мы не работали, нервничали, совещались. Ждали в отведённом нам для жительства доме телефонного звонка от хозяев. И вот зазвенел аппарат. Я поспешно снял трубку.

– Здравствуйте, Владислав, – сам хозяин был на проводе.

– Здравствуйте, Николай.

– Вы всё решили окончательно?

– Да. Дальше у вас находиться не имеет смысла.

– Хорошо. В восемнадцать часов я привезу ваши деньги, и вы немедленно освободите жилище.

– И паспорта наши не забудьте, – напомнил я.

– … – на другом конце связь оборвали и в трубке раздались гудки зуммера.

Что ж, решение принято, всё свершилось как есть. Теперь нужно обдумать, что предпринять нам дальше.

– Марина, до вечера мы свободны. Значит, необходимо сходить на автовокзал и часов на восемь вечера купить билеты до Сантьяго, – сказал я.

– …и позвонить Александру, чтобы нас встретил, – добавила Марина.

День провели нервозно в ожидании дальнейшего развития событий. В чужой стране, да без документов! Это чревато… Но будем, однако, надеяться на благоприятный исход. Так мы решили…

Опасаясь провокаций со стороны бывшего хозяина, я старался предвидеть всякие неожиданности. Поэтому ещё до наступления шести часов вечера отвёл Марину с Викторией в город, и спрятал их, наказав дожидаться меня с вещами на отдалённой скамейке в сквере неподалёку от автовокзала. Марину я заранее предупредил, что если не вернусь к отправлению автобуса, чтобы ехали без меня в Сантьяго, а я приеду позже. Сам отправился в дом и там дожидался хозяев. В назначенное время на территорию двора влетели три легковых автомобиля. Валерия с Маклаем в сопровождении нескольких своих работников решительно направились к дому.

– Так, значит, решил от меня уйти? – сдержанно начал Маклай. – Дай сюда ключи! – он раздраженно протянул руку.

Я спокойно положил ключи от дома на стол перед ним. Это ему явно не понравилось: так независимо вёл себя с ним какой-то там холоп. Перед присутствующими индейцами это принижало его значимость.

– Сдай мне сейчас же всё имущество! – гневно засверкал очами хозяин.

– А что, разве я его принимал по описи? Смотри! Всё здесь на виду: вот дом, вот кровати, шкаф, стол со стульями. Всё в сохранности. А где наши паспорта и деньги?

– Я тебе покажу паспорта и деньги! – свирепел оскорблённый частный собственник. – Ты жил у меня на всём готовом.

Я понял, что ничего мне здесь не собираются возвращать. Но личные документы – это ведь не предмет торгов, а посему их мне обязаны вернуть. Об этом я и напомнил:

– Сейчас же отдай наши паспорта.

– Сначала ты мне подпишешь вот эту бумагу! – уже не сдерживаясь, завопил Имженецкий.

– Это шантаж. Сначала отдай документы – это не обсуждается! – а потом я посмотрю, что за бумагу ты мне подсовываешь, – пробудившаяся ярость рождала во мне отчаянную решимость.

Очевидность провокации теперь не вызывала сомнений и, рассудительно взвесив силы сторон, дабы себя обезопасить, я проворно проскользнул к двери и поспешно выбрался со двора наружу. Пока мои бывшие хозяева решали, что им предпринять дальше, я уже был за воротами на автостоянке, где всегда находился народ, а значит, было много свидетелей, что исключало возможность продолжения провокации со стороны бывшего моего патрона.

Вскоре ко мне подкатил «Мерседес». Сам Николай сидел за рулем, а рядом расположилась Валерия. Свита на двух других машинах дожидалась поодаль. Миллионер решил ещё раз попытаться разрешить вопрос со мной.

Начала Валерия:

– Владислав, здесь ваши деньги и паспорта, – она приподняла за краешек со своих коленей папку. – А вы подпишите эту бумагу.

Ушлая соотечественница протянула мне через открытое окно отпечатанные листы.

– Но здесь всё написано по-испански! – воскликнул я.

– Ты ещё будешь рассуждать! – открыто нервничал Маклай.

– Короче, я без перевода ничего не буду подписывать. И верните немедленно паспорта.

– Ты не хочешь по-хорошему? – закипятился зарвавшийся богатей, – Я сейчас тебе покажу! Я тебя сдам в полицию и вышвырну в два счёта за пределы Чили.

И он тут же по сотовому телефону принялся набирать номер полиции.

А тем временем Валерия снова стала совать мне под нос листы и ручку:

– Подпиши – и дело с концом!

Но в меня уже вселились бесы. И я теперь ничем не мог помочь самому себе:

– Зовите полицию. Зовите! Пусть заведут дело и тогда там узнают, как вы незаконно берёте на работу людей, жестоко их эксплуатируете, налоги государству не платите, обманываете рабочих…

– Ах, как он заговорил! Наглец! – извергающимся вулканом клокотал капиталист, пытаясь дозвониться в полицию. – Нет! Я не я буду, если его не… Алло!.. алло… полиция? Срочно приезжайте… адрес… Здесь в моём доме находится какой-то посторонний человек… нет, он уже на улице… но я не смог его задержать… да-да, он уже вышел на улицу… он русский… Как это вы не будете связываться с иностранцем?.. Алло!.. алло!..

Надо же! Во мне теперь колобродили не какие-то там мелкие бесы, но сам Сатана воцарился внутри и правил мной, как искушённый кукловод. На моей физиономии проступила злорадная усмешка:

– Ну что, съел? Вышвырнул меня из Чили?

– Ты как со мной разговариваешь?

– Как ты того заслуживаешь! Учти: я тебе не индеец. Это ты с ними привык вести себя так. А я тебя приобщу к цивилизации.

– Хам! – взвизгнула Валерия.

– Паспорта сюда!

– Будешь дело иметь с моим адвокатом… – только и последовало в ответ из рванувшего прочь «Мерседеса».

А рядом уже кучковалась приличная группа любопытных. Солидарные со мной представители неимущего класса индейцев явно были на моей стороне. Хотя они и не понимали языка, на котором дискутировали конфликтующие, но безошибочно отнесли меня к угнетённому сословию. Вслед трём удаляющимся машинам понеслись улюлюканье и свист…

И вот я уже со своей семьёй в автобусе.

В Чили на дальних междугородних автобусных маршрутах существует такой порядок: водитель перед отправлением обходит всех пассажиров и заносит их имена в маршрутный лист, при этом обычно шофёр никогда не сверяется с удостоверением личности – просто пассажир называет своё имя, а тот записывает со слов. Мы все трое устроились раздельно, имена назвали вымышленные. По пути следования автобуса были полицейские посты, где бы при необходимости могли нас арестовать. А такое вполне могло приключиться, ведь оскорблённый и униженный в самолюбии перед своими работниками миллионер мог каким-то образом оговорить нас в полиции, чтобы карабинеры стали разыскивать беглецов. Ехали мы в нервном напряжении, не замечая красот окружающего пейзажа. Совсем не до того было. Только бы добраться до Сантьяго! Только бы…

Несколько постов миновали благополучно: автобус не остановили. Впереди показался ещё один полицейский кордон. Карабинер поднял жезл. О, боже! Будет проверка.

Я чувствовал, как кровь отливает от лица. Страж порядка поднялся в салон и бегло оглядел пассажиров.

– Меня зовут Ян Черни, я польский турист… – повторял я про себя сочинённую легенду.

Служивый наклонился к водителю. Тот протянул водительские документы и маршрутный лист. Официальный представитель правопорядка пробежался взглядом по представленным бумагам… откозырял… и покинул автобус.

Уф! Кажется, пронесло.

А на вокзале в Сантьяго нас встречал Саша Батин.

Глава 29

Пока я в течение десяти месяцев отсутствовал в Сантьяго, на улице Чукре Мансур произошли ощутимые перемены. Дискотека «Ла Ос» окончательно закрылась. По выработанной привычке в офис каждое утро приходила Джаки, и целый день «сидела на телефоне», отвечая теперь уже на нечастые звонки, да разве что иногда сюда ещё завозили какие-то официальные письма.

Вместе с Джаки на дискотеке постоянно присутствовали Батин с Мотей и ещё один ранее не знакомый мне русский. Саша нас познакомил. Это был Игорь Красовский – длинный, худой и жилистый детина. На его гусиной кадыковатой шее взгромоздилась непропорционально миниатюрная головка, как у доисторического ящера. Взгляд его выпуклых, на выкате, глаз отражал какой-то нездоровый лихорадочный блеск. Игорь приехал из Аргентины, его поселили при русской церкви в знакомом мне общежитии, но он устроил пьяный дебош и его попёрли оттуда. А Батин подобрал его и пристроил возле себя. Поселил его Саня в одном из пустующих домов, ранее использовавшемся как дополнительный склад дискотеки, где хранили стеклотару, да ненужные ящики и коробки. В этот же домишко Батин вселил и меня с семьёй. Игорь занимал там одну комнату и нам выделили две других.

А ещё, на улице образовался новый театр «Панорама». Организовала его некая супружеская чета: Фелипе Риос и Андреа Санчес. Они являлись друзьями Хосе-Мигеля – молодого хозяина улицы, и он им предоставил помещения в аренду под залы театра.

Немного скажу об улице Чукре Мансур, которая вместе со всем, что на ней построено, являлась частной собственностью одной богатой палестинской семьи. Это многочисленное семейство владело большой строительной компанией, возводящей высотные здания. Это их предок Чукре Мансур давно, после какой-то арабской войны, бежал сюда, в Чили, и навсегда обосновался в Сантьяго.

Семья в настоящее время владела бесчисленной движимостью и недвижимостью, разбросанной не только в столице, но и по всему Чили. Именно улица Чукре Мансур была отписана в наследование Хосе-Мигелю – одному из молодых отпрысков этой фамилии.

Хозяин дискотеки Алехандро Тонда дружил с молодым владельцем улицы, но в последнее время задолжал ему значительную сумму за арендуемые помещения и не хотел погашать этот долг. Между ними наступило некоторое охлаждение отношений. Фелипе Риос же наоборот овладевал всё большей симпатией хозяина недвижимости и вовсю разворачивал свой театр, притесняя всё больше дискотеку, и прибирая к рукам её помещения. К тому же, в театре «Панорама» работала бухгалтером любовница Хосе-Мигеля – красавица Роуз.

В общем, Алехандро с его дискотекой упорно выживали с улицы Чукре Мансур, а оборудование заставляли распродавать, чтоб расплатиться за аренду с хозяином улицы и с государством по налогам. Полиция теперь контролировала деятельность дискотеки и часто наведывалась сюда.

***

Решив проблему с устройством в Сантьяго, мне необходимо было позаботиться о наших документах, оставшихся у Имженецких. В подобных случаях обычно идут в полицию и заявляют о том, что некий гражданин не возвращает документы. А ещё обращаются в Трудовую инспекцию, которая имеет большие права и специально создана для защиты трудящихся от произвола работодателей. (Вероятно Имженецкие мне и подсовывали на подпись бумагу, где сказано, что я не имею к ним никаких претензий по работе. Трудовую инспекцию в Чили очень боятся предприниматели). Эта инспекция через Трибунал может налагать огромные штрафы. Только, являясь иностранцами, трудились мы в чужой стране без контракта и без разрешения на работу. Не мог я за помощью обратиться и в полицию, ибо у нас были просрочены визы и тогда бы всё выяснилось, и нас бы выслали из страны. Нужно было предпринять иные действия. И я отправился в российское консульство. Я знал, что когда-то Валерия сама работала там, и Имженецкие до сих пор поддерживают контакты с российской дипломатической миссией в Чили. Я попал на приём к консулу и рассказал о своей проблеме.

– Ну а мы-то здесь причём? – удивился господин Полунин.

– Я являюсь гражданином Российской Федерации, и вы обязаны защищать своих граждан за рубежом, подвергшихся произволу, – решительно наседал я, ни словом не обмолвившись о том, что виза у самого давно просрочена.

– Вы сами вляпались, а почему консульство должно решать ваши проблемы? – попытался отстраниться дипломат.

– Так вы не поможете мне вернуть паспорта, принадлежащие Российскому государству?

– Как мы можем это сделать?

– Легко! Свяжитесь с этими Имженецкими, я дам их телефон, и официально потребуйте, чтобы они немедленно вернули необоснованно присвоенные документы.

– Нет, это исключено! Мы не можем заниматься вашими частными делами, – отрубило официальное лицо.

– Ну, хорошо! Мне не остаётся ничего иного, кроме как обратиться за помощью в местную полицию. Тогда, как вы понимаете, у российского консульства возникнет неловкая ситуация – я ведь не стану молчать о том, что сначала к вам обращался за помощью.

Дипломатический чин некоторое время соображал, а затем, раздражённо выплюнул:

– Подождите. Не обращайтесь пока в полицию. Я постараюсь помочь. Зайдите к нам через неделю.

– Так я вам оставлю телефон Имженецких?

– Не надо! – почти что взвыл чиновник.

Итак, через неделю я получил паспорта. Джаки оформила фальшивый рабочий контракт в уже свернувшей работу дискотеке и, заплатив положенный штраф, я заимел на всю семью временную визу сроком на один год. Махинация удалась!

***

Голова была заполнена исключительно поисками работы. Теперь я был не один и это усугубляло положение. Сколько мы ещё проживём во временном убежище было неизвестно. В любое время нас могли попросить оттуда. Скопленный за время работы у Имженецких капитал с каждым днём таял. Но у нас ещё оставалось немногим более одного миллиона песо. Надо было срочно что-нибудь предпринимать. И я нашёл подходящий выход!

Это был единственный реальный выход в моей ситуации. Во-первых, то была вполне посильная для всей семьи работа; во-вторых, при удачном ведении дела она сулила достаточный доход.

В общем, я решил развернуть собственное дело, открыв магазин «Фрукты – овощи».

Эта идея поглотила меня всецело. Друзья выражали сомнение, мол, у меня не хватит денег… не потяну собственное дело в чужой стране… где буду брать товары?.. Но я уже всё для себя решил и, кроме того, понимал, что у меня нет иного выбора. Целыми днями я искал подходящее помещение, чтобы снять его в аренду и обустроить под магазин. Одновременно я знакомился с владельцами магазинов и подолгу беседовал с ними, выуживая ценную для себя информацию.

Так постепенно удалось выведать методы их работы, места, откуда можно доставать необходимые товары, узнал какие нужно оформлять документы для регистрации коммерческой деятельности. Оказалось, что при проявлении достаточной настойчивости – всё было в собственных руках. А миллиона песо вполне хватало на регистрацию коммерческой деятельности, аренду небольшого помещения, закупку первоначальной партии товаров, которые предлагались на оптовом рынке, расположенном на окраине Сантьяго.

И вскоре я нашёл подходящее помещение… всего за сто двадцать тысяч песо в месяц. Раньше там было небольшое кафе, поэтому водопровод, канализация и электричество были подведены, а посему мне не придётся платить специалистам за подводку коммуникаций. Были там и два небольших подсобных помещения, которые запросто можно было оборудовать под жилище и поселиться там всей семьёй.

Хозяином оказался сердобольный старик и я ему красочно поведал свою историю бедствий, а он, проникшись милосердием, назначил минимальную арендную плату. Ещё ему импонировало, что теперь у него арендует помещение русский. Мы ударили по рукам, и я оставил небольшой залог. Теперь нужно было оформить необходимые документы у нотариуса, в муниципалитете, в службе санитарной инспекции и зарегистрироваться в Предпринимательском комитете.

Но тут-то и обозначилась первая проблема. Оказывается, согласно чилийскому своду законов, я не имею права на себя напрямую оформлять предпринимательское дело. Для этого нужен человек, имеющий чилийское гражданство или хотя бы вид на жительство. У меня же была лишь временная рабочая виза сроком на один год. Значит, нужно договариваться с кем-нибудь из надёжных друзей, чтоб оформить на этого человека магазин, а меня сделать компаньоном. Через полгода дело можно будет переоформить уже на меня. В первую очередь я бросился к своему другу Батину.

– Что ты, Влад! Я уже собираю манатки – готовлюсь к отъезду в Вийяррику, – замахал руками Саня.

– Но там ведь ещё ничего не известно.

– Последний раз я разговаривал по телефону с Гиермо и он сказал, что место под байдарочную школу уже утвердили.

– Как хорошо! Поздравляю! Но много ещё осталось формальностей?..

– Смету расходов составили, вакансии тоже оговорены… Я планировал и тебя забрать с собой.

– Вот уж за это спасибо! Но я же бежал из этой Вийяррики. И как ты представляешь себе моё возвращение туда?

– А что особенного?

– А то, что мэр Вийяррики Гиермо – друг Имженецкого. Если меня увидят там, то твою школу тут же прикроют. Придётся тебе обойтись без меня.

– Да, действительно, ты прав!

– У меня единственный выход – открыть этот магазин.

– Но я никак не могу тебе помочь в этом деле. Нужно будет подписывать каждый месяц отчёты, да и другие бумаги… нет-нет, я не могу. Поищи здесь, в Сантьяго, кого-нибудь другого. Ты ведь знаешь, как я тебя уважаю, но…

– Ну, ладно! Буду искать.

Целый месяц пришлось искать среди знакомых кто бы согласился на моё предложение. Дошло до того, что я согласен был платить половину прибыли тому, кто поможет мне. Но все мои дорогие соотечественники под разными предлогами отстранялись. Перебрал буквально всех знакомых – всё тщетно. Оставался один Николай Кочерыжкин. Он был хроническим неудачником, поэтому с ним никто не желал иметь дело, но у меня не было иного выбора. Сам Николай охотно откликнулся на моё предложение:

– Как это мне кстати, Влад! Я сижу без работы.

– Нет. Тебе не надо работать, мы будем трудиться своей семьёй, а тебе я буду отдавать половину прибыли за то, что поможешь открыть дело на твоё имя.

– Что ты, Владислав! – вмешалась Галина. – Мы же не потеряли совесть, чтобы зря с тебя брать деньги. Пусть Николай тоже работает вместе с тобой.

– Хорошо! Так мне ещё лучше – будем работать вдвоём…

Вместе с Николаем я стал бегать по инстанциям, делиться с ним своими планами и соображениями. Напарник быстро вошёл в раж и принялся тоже подавать идеи. То ему не нравилось место, где находился магазин; то арендная плата показалась непомерно завышенной; а то, и вообще, взялся сам распределять мои деньги – как их удобней потратить.

Это уж было слишком! Я попытался вразумить компаньона, но всё было бесполезно. По-моему, с тех пор, как Николай упал с крыши – он несколько повредился головой.

Я втолковывал моему потенциальному компаньону:

– Николай, я сам знаю, что делать! Мне не нужны посторонние советы.

– Мы с тобой компаньоны, значит, я имею право голоса.

– Я уже всё организовал как надо.

– Ну и что? А я с этим не согласен.

– Но мы же договаривались, что ты лишь поможешь зарегистрировать магазин на тебя.

– Тебе проще, ты ни за что не отвечаешь – все документы будут оформлены на меня. Значит, и спрос с меня.

– Николай, о чём ты говоришь? Это я рискую всем. Я вкладываю в дело последние свои средства. Если ничего не получится, то я с семьёй останусь на улице без средств к существованию. И кроме того, я полностью доверяюсь тебе, оформляя магазин на твоё имя.

– Что ты всё: деньги… деньги… Главное – документы! Попробуй-ка без меня открыть свой магазин.

Я был, как оголённый нерв. Понял, что с Николаем Кочерыжкиным у меня ничего не получится. А тут он ещё поспорил со стариком, сдающим помещение под магазин. В общем, когда я явился в очередной раз на место, там уже вовсю орудовали другие люди.

Старик сдал помещение в аренду более сговорчивым клиентам.

Глава 30

Потерпев фиаско с магазином, я даже не имел права впасть в отчаяние, ибо за моей спиной были жена и дочь. Опять принялся искать выход из трудного положения, в котором продолжил пребывание. Тяжёлая неизбежность снова надвигалась с неотвратимостью носорога, ринувшегося в лобовую атаку. Я ужасно был зол на весь мир, на всех своих так называемых друзей. Раздражал и наш сосед по жилищу. Он то был без причины озлоблен, то заявлялся пьяный с кем попало среди ночи, а то закатывался в беспричинном приступе хохота.

Тем временем, Батин с Мотей и моим соседом под руководством Джаки активно расхищали имущество дискотеки. И делали это преимущественно по ночам – когда не работал театр и не было свидетелей их ночной активности. Я не участвовал в их криминальных делах. Они куда-то сбывали краденое. Однажды Батин и мне предложил купить у них какой-то диван. Я в сердцах послал его к чёрту и откровенно высказал своё отношение ко всему этому. После такого разговора наши отношения стали резко охлаждаться.

Но мне-то надо было выживать. Призрачная мечта о магазине растворилась, как мираж в азиатской пустыне. И придумал я новый способ. Театр функционировал, народ меж спектаклями слонялся по улице, да в конце недели тут же работала вторая дискотека «Райс».

И начали мы с Мариной готовить сандвичи и продавать их прямо с порога своего жилища. Бизнес пошёл успешно, мы имели хоть и небольшой, но твёрдый доход. Хозяин театра Фелипе и шеф дискотеки «Райс» Антонио скоро проведали о моей инициативе и донесли владельцу улицы Хосе-Мигелю. Тот приехал, чтобы во всём разобраться лично. Так я впервые с ним и познакомился.

Это был тридцатилетний симпатичный шатен с интеллигентными манерами. Одет он был в элегантный костюм-тройку. Молодой хозяин улицы был прост в общении. Он вежливо постучал к нам в дверь и попросил разрешения войти. Позади него собралась целая свита и среди них Фелипе с Антонио.

– Вы знаете кто я? – прямо спросил у меня незнакомец.

– Нет, – честно признался я.

– Меня зовут Хосе-Мигель, я владелец этой улицы.

– Очень приятно, сеньор, – обалдело промямлил я с обречённостью цыплёнка перед парализующим взглядом питона.

– Что вы делаете в моём доме?

– Извините, но я работал в «Ла Осе» и теперь у меня нет работы, мне с семьёй некуда идти. Мне разрешили пока здесь пожить. Сейчас ищу другую работу, – умоляющим тоном объяснял я, ощущая себя преступником, застигнутым за расчленением трупа.

Мой жалобный тон видимо тронул хозяина частной собственности:

– Хорошо! Поживите пока здесь.

– Большое спасибо, сеньор! Вы так добры!

– Ещё говорят, вы здесь развернули торговлю?

– Нам ведь нужно что-нибудь кушать, – вяло промолвил я с отрешённостью червя, предназначенного для наживки.

– Но вы тем самым составляете конкуренцию другим, – улыбнулся наш благодетель, кивнув головой в сторону Фелипе и Антонио.

– Вовсе нет, сеньор. Ни в театре, ни на дискотеке не продают сандвичи, – возразил я почтительно.

– Кроме того, нельзя торговать без патента, иначе приедет полиция и вас заберут, а у меня будут неприятности, как у владельца этой территории.

– Хорошо, сеньор, мы больше не будем, – согласился я, как партизан, истерзанный пыткой.

– Вы лучше помогайте в театре и на дискотеке, там всегда найдётся какая-нибудь работа. А это примите от меня, – Хосе-Мигель протянул купюру в двадцать тысяч песо.

– Вы очень добры к нам, сеньор! – от души благодарил я, нежно прижимая к груди подаренный дензнак.

После этого пришлось свернуть наш маленький бизнес, поскольку гораздо важнее было – не потерять жилище. И тут Антонио предложил мне в те вечера, когда работает его дискотека, расставлять на стоянке автомобили клиентов, за что те будут давать чаевые. Фелипе, в свою очередь, тоже стал иногда подкидывать работёнку: то сделать уборку в его офисе, то что-нибудь покрасить, то постелить линолеум, то помочь в монтаже декораций на сцене…

Так вот мы и выживали.

А однажды в «Ла Ос» приехал Алехандро Тонда. Кроме Джаки на месте никого не было, и она позвала меня помочь загрузить в джип патрона какие-то коробки. Я загрузил машину. И неожиданно Алехандро подозвал меня:

– Влади, ты ещё не нашёл работу?

– Нет, дон Алехандро.

– Ты хорошо работал у меня. Я поговорил с Хосе-Мигелем. Сказал ему, что не пожалеет, если возьмёт тебя на работу.

– О! Спасибо, сеньор!

– Так, значит, ты согласен? Он к тебе подойдёт…

И действительно, через пару дней приехал мой новый патрон со своим представителем – солидным доном Хавьером.

Хосе-Мигель начал деловой разговор:

– Влади, ты хочешь работать у меня?

– Да, хочу.

– Тебя очень хорошо отрекомендовал мой друг Алехандро. Мне нужен человек, который бы присматривал за этой улицей. Ты должен будешь следить здесь за порядком и, если заметишь какие-либо нарушения, немедленно звони мне или дону Хавьеру. Я дам тебе вон тот двухэтажный дом для проживания и буду платить сто двадцать тысяч песо в месяц. От тебя требуется, чтобы постоянно находился здесь. Ещё, я не запрещаю, если ты будешь выполнять постороннюю работу, но только чтобы в пределах этой улицы.

– Я согласен на всё!

– Дон Хавьер, составьте контракт с Владиславом и завтра же пришлите сюда строительную бригаду Мигеля Флореса – пусть отремонтируют дом для новых жильцов.

***

Мигель Флорес был мужчина импозантный: смуглый крепыш лет сорока пяти с курчавыми чёрными волосами, заплетёнными на затылке в косичку. А сверху блестело прогрессирующей плешью сочно лоснящееся, как начищенный ботинок, загорелое темя. Он был выходцем из чилийского побласьона, зарабатывал себе на жизнь мелким ремонтом в домах. Затем, со временем Мигель развернул собственное дело и теперь у него имелась своя бригада рабочих, занимающихся ремонтом помещений в жилом секторе.

Люди Мигеля трудились над приведением в надлежащий вид предоставленного нам жилища. А я с Мариной и Викторией очищали улицу от спрессованных за долгие годы груд мусора. Иногда к нам присоединялся и наш сосед Игорь. Он тоже жаждал внести свою посильную лепту в благое дело наведения чистоты на порученной нашей заботе улице. Но с соседом было не всё в порядке.

Обычно я просыпался рано и поднимал свою семью. Позавтракав, мы приступали к работе. Игорь же до утра где-то болтался и поднимался после полудня. Он не раз недовольно выговаривал мне за то, что рано принимаюсь за работу и никогда его не зову с собой. По его понятиям было – я ему подкладываю свинью, выслуживаясь перед хозяином.

– Слушай, друг! Я тебе не мама и не папа, и не собираюсь тебя воспитывать, – резонно разъяснял я ему. – Если хочешь работать, поднимайся пораньше и иди трудись. А я не собираюсь ориентироваться на тебя. У меня ещё семья имеется, за которую я в ответе.

– Ты просто хочешь перед хозяином выслужиться и показать какой ты хороший, а меня намерен смешать с грязью.

– Перед Хосе-Мигелем я действительно хочу показать себя с лучшей стороны. Это так! Поэтому и стараюсь получше сработать. А ты уж сам скоординируй свои действия.

– Вот ты так поступаешь и поэтому от тебя отворачиваются друзья.

– Что-то я не совсем понял: какие друзья?

– Саня вчера с семьёй уехал в Вийяррику, а с тобой даже не пришёл попрощаться.

– ?! Ну и пусть ему будет скатертью дорога. И что ты хочешь этим сказать? Чтоб я спал, как ты, до обеда?

– А что, ты приехал сюда вкалывать на этих индейцев?

– Да ты, братец, оказывается расист! И в Чили ты, видимо, приехал работать директором? Ну-ну!..

– Это не твоё дело.

– Ну, да! Мне, собственно, и вправду до тебя нет дела. Но я не потерплю, чтобы кто-то совался и в мои дела, – отрезал я резко.

Сосед отличался интеллектуальностью амёбы, а посему с ним у меня разговор был короток. По-другому с такими не договоришься.

Между тем, ко мне уже все привыкли на улице Чукре Мансур. Теперь в конце недели по ночам я парковал автомобили клиентов дискотеки «Райс». В театре мне тоже постоянно находили какую-нибудь работу. Упорно и методично я расчищал многолетние завалы на порученной территории. Мусорная машина по утрам только и успевала забирать мною приготовленные пластиковые мешки с мусором. Соответственно росло и уважение ко мне. Раз или два в неделю приезжал Хосе-Мигель, и не переставал удивляться тому, как прямо на глазах меняется облик улицы. Он непрестанно хвалил меня. Теперь документы были в полном порядке: я имел рабочую визу, бессрочный рабочий контракт, жильё, медицинскую страховку, гарантированную заработную плату и, главное, появилась уверенность в завтрашнем дне. Я поистине испытал чувство кита, оценившего свободу, лишь побывав в домашнем бассейне.

Все обитатели улицы с любопытством наблюдали за тем, как обосновывается русская семья. Сам я стал заметной фигурой на Чукре Мансур, стал её неотъемлемой частью – некой экзотической достопримечательностью. Я вошёл во вкус и чувствовал теперь себя здесь привычно, как обезьяна, висящая вниз головой на лиане.

Мигель Флорес присматривался ко мне. Он сам начинал свою трудовую деятельность простым работягой, и ценил в других их тягу к труду – поэтому вскоре мы с ним по-настоящему сдружились.

Хосе-Мигелю докладывали обо мне, и он всё больше был доволен своим новым работником. По собственной инициативе каждое утро мы всей семьёй подметали улицу. Это тоже стало известно патрону, и он сам предложил оформить Викторию дворником, назначив ей зарплату в шестьдесят тысяч песо.

Игорь метал громы и молнии… но продолжал вести прежний разгульный образ жизни. Печать ядовитого щитомордника иногда помимо его воли проступала на его непроницаемом лике. Он откровенно питал неприязнь ко мне.

Лето подходило к концу. Дискотеку «Ла Ос» полиция опечатала. Бригада Мигеля завершила ремонт нашего дома, и мы туда перебрались вместе с нашим беспутным соседом. Моя семья разместилась в трёх комнатах на втором этаже. Игорь занял комнату внизу возле кухни и туалета. Дом возвышался над улицей, возведённый у подножия громадного холма Сан-Кристобаль. Вокруг дома простиралась большая территория двора, вся ужасно захламлённая. Туда за время деятельности дискотеки выбрасывали разные отходы. Мы всей семьёй немедленно принялись выгребать и этот мусор. Игорь больше не помогал, видимо решив, что если дали жильё – то нечего и напрягаться. Но я-то глядел в перспективу!

Когда жизнь наша окончательно наладилась, к нам снова зачастили в гости старые и новые приятели. Чикин со своей Патрисией первыми наведались в наше новое жилище:

– Да! Вы хорошо устроились, – оглядывая свежепобеленные комнаты, завистливо произнёс Серёга. – А помнишь, Влад, как я тебя устроил у дона Марио в крохотном вагончике? Здесь у тебя просто хоромы.

– Ты прав, Серёга. Тут нам просторно. И, главное, Марина довольна: вон какая кухня – есть где развернуться! – поддакнул я в тон своему корешу.

– Давай сыграем в нардишки, – предложил гость.

– Можно. Пока женщины что-нибудь приготовят и соберут на стол, мы можем и сразиться.

Сосед тоже изъявил желание присоединиться к нашей компании. Втроём мы устроились в зале на втором этаже. Сергей вытащил бутылку русской водки. Игорь алчно сверкнул очами, увидев столь вожделенную стеклянную посудину. И застучали костяные зары…

Попутно Сергей наполнял три стопки традиционным русским мужским напитком:

– Пропустим по одной для начала!

– За нашу пропащую родину! – поддержал я идею первым тостом.

Все трое разом хлопнули бодрящей жидкости, и мы с Чикиным углубились в стратегию игры. Наш сотоварищ, измаявшись ожиданием, самовольно наполнил бокалы ещё:

– Что мы сидим «на сухую»? Давайте ещё тяпнем.

Мы опрокинули молча, только я не допил до конца, и поставил на стол стакан. Это немедленно заметил наш новоявленный блюститель регламента и, подхватив мою недопитую стопку, поднёс к моему рту:

– А что это, Влад, ты сочкуешь? Давай, допивай до дна.

– Поставь, я допью, когда захочу, – недовольно отстранился я с брезгливостью гурмана, обнаружившего в своей тарелке жаренного таракана.

– Так не пойдёт в нашей компании. Пей до дна!

– Знаешь что, дорогой? Поставь эту рюмку на место и не устанавливай своих дурацких правил. Здесь тебе не Россия и все пьют, как того пожелают сами.

– Но я же хотел по справедливости.

– Лей себе сколько хочешь, если у тебя так горит, – отрезал я…

В гости к нам наведывались и Гореловы, и Василий Иваныч, и Кочерыжкины, и ещё многие другие наши приятели. Захаживали в наш дом и чилийцы из театра да дискотеки, а также, соседи, часто бывал и Мигель Флорес.

Теперь мы обустраивались здесь основательно: приобретали мебель, бытовую технику, посуду. Соседи рады были помочь нам во всём…

– Владик, иди сюда! – позвала меня Марина. – Там с территории телеканала вывозят ненужную мебель. Директриса, сеньора Корнелия, предлагает, чтобы мы зашли к ним и выбрали то, что нам пригодится.

– О! Я видел у них в телестудии такую эксклюзивную модерновую мебель. Такое в продаже не найдёшь.

– Хорошо! Мы сможем обустроить своё жилище в духе времени.

– Это уж насколько хватит фантазии, – заметил я.

– Не прибедняйся. У тебя фантазии хоть отбавляй.

– Спасибо за комплимент, дорогая. Постараюсь оправдать возложенное на меня высокое доверие партии, – пошутил я.

Из театра Роуз тоже подарила нам электрочайник и транзисторную радиолу. Иногда вечерами за Роуз заезжал Хосе-Мигель и увозил её с собою. Несомненно, они говорили и о нас, и, видимо, оценивали нашу деятельность положительно, так как любовница патрона к нам была очень хорошо расположена.

После одной из таких их встреч шеф подошёл ко мне и, дружески обняв за плечи, сказал:

– Знаешь, Влади, я очень доволен твоей работой и хочу, чтобы ты ощутил мою благодарность материально.

– Я и так доволен всем.

– Ну и хорошо! А ещё я отдаю в твоё распоряжение паркинг. Он вмещает до восьмидесяти автомобилей. Сколько заработаешь на стоянке – всё твоё!

– О! Я бесконечно вам благодарен за заботу, сеньор!

– Вообще-то, по нормальному, тебе надо бы повысить зарплату, но я подумал, что при разумной постановке дела ты сможешь здесь заработать гораздо больше.

С паркингом дело обстояло так. Он не был официально зарегистрирован, поэтому там предполагалось работать исключительно за чаевые. Но латиносы не особенно разбрасываются щедротами. И поначалу за ночь работы я имел всего две-три тысячи песо вознаграждения. С вечера, как только начинались спектакли, и до полуночи я парковал машины. В конце недели, когда функционировала дискотека «Райс», мне вообще приходилось работать всю ночь. Но поначалу от стоянки вместо дохода были одни сплошные хлопоты.

Мой сосед Игорь попытался работать со мной, но увидев, что в конце смены оказывалось нечего делить, он скоро отказался от этой затеи. Я же про себя решил: чтоб навести в деле порядок – нужно время. И принялся с упорством дятла, долбящего сухое неподатливое древо, добросовестно и терпеливо добиваться своего. Объяснил свою позицию Сергею, предложив ему работать со мной напару в те ночи, когда функционирует дискотека и появляется много заботы на автостоянке…

Глава 31

 

Уже свежо утрами –

пахну́ло сентябрём.

Набухло над горами

светило волдырём:

не светит и не греет,

прочь скрыться норовит.

Лес на глазах хиреет, —

стал духом ядовит:

тревожит обонянье

опавших листьев прель.

И дождика бренчанье,

и ветра карусель

есть осени приметы,

и чувствуешь нутром,

что вскоре на планете

сентябрь начнёт погром.

Вон, тучею нахмурясь, —

проклятья небо шлёт.

А озеро, волнуясь,

дождинки в гости ждёт.

Пону́рились печально

кленовые стволы –

готовы изначально

объектом стать пилы.

Промозглая погода –

аж прошибает дрожь!

В такое время года

хорошего не ждёшь.

Пристроившись у печки,

глаза прищурил кот

и сизые колечки

пускает дымоход.

 

…Прожорливая вечность

глотает жадно дни,

и жизни быстротечность

попробуй удлини.

 

Наступила осень. Ещё одна осень моего пребывания в Латинской Америке. Осень в Чили – это совсем не то, что в России. Здесь тоже осыпаются листья… но только с одних деревьев, а некоторые растения в то же самое время, вообще, цветут. И тем не менее, пожухлой листвы хватает и её нужно убирать, ибо пролившиеся дожди прессуют опавший мусор в плотный слежавшийся слой. Потом кругом распространяется затхлый запах.

Я смёл палую листву в кучу и, чтобы долго не возиться с мусором, взял, да и поджёг. Сырые листья плохо горели, к небу поднялся густой столб дыма. Вскоре сверху застрекотал вертолёт и завис над моим двором. Я не придал этому значения и продолжал возиться у костра. И тут появились двое карабинеров, они бежали ко мне. В одно мгновение на моих запястьях защёлкнулись наручники. Я был обескуражен, ничего не понимал, в сознании проносились разные предположения: может быть Маклай нашёл способ как разделаться со мной?.. В самый кульминационный момент появился Фелипе и принялся вразумлять ретивых стражей порядка:

– Отпустите его, он русский.

– Русский? Но он нарушил наш закон.

– Вы же видите, он этого даже не понимает. Хотя бы объясните ему за что забираете.

Полицейские недоумённо переглянулись между собой, затем, старший из них молча освободил мои руки от стальных браслетов, и они принялись ногами затаптывать огонь. Покончив с костром, мне объяснили, что в Сантьяго запрещено разводить открытый огонь на улицах города. На первый раз меня простили, даже не выписав штраф. Спасибо Фелипе за своевременное вмешательство!

Об этом моём казусе кто-то услужливо донёс Хосе-Мигелю, но тот лишь весело посмеялся:

– В Сантьяго всегда стоит такой густой смог, от которого не продохнёшь, и здесь костёр Влади не сыграл особой роли…

На том инцидент был исчерпан.

***

Сегодня у Сергея день рождения. Круглая дата – сорок лет. Он напросился отметить свой юбилей в нашем доме. У нас действительно было теперь уютно и просторно: эксклюзивная мебель, вместительный зал, да и во дворе есть где разгуляться. Вообще, о нашем дворе нужно говорить отдельно. Мы такой порядок навели там! Подправили каменную кладку клумб, отремонтировали побитые бетонные дорожки, насажали цветов, Марина разбила грядки с зеленью. Загляденье! Знакомые теперь ходили к нам как на экскурсию, а женщин инстинкт неудержимо тянул к огороду. Вот ведь какая закономерность получается, и это, видимо, закреплено в нашем подсознании на генетическом уровне: являясь выходцами из аграрной страны, в нас тяга к земле живёт неодолимая.

Так появилось у нас ещё больше друзей и знакомых. Они приводили с собой всё новых своих друзей. Во дворе часто играли чужие детишки.

На торжество Сергей пригласил: скрипача Дениса Коробова, балерину Викторию Иванову, пришёл наш аксакал Василий Иваныч с Николаем Кочерыжкиным, две русско-чилийские семьи – Алина с Максом и Людмила с Марселем, ещё какие-то люди из числа прихожан русской церкви, а среди них Вероника Бабкина и, наконец, наши домашние, включая соседа Игоря.

Мы уютно обустроили жилище и было не стыдно принимать в нём гостей. С этого и повелось, что в дальнейшем многие знакомые в нашем доме стали проводить праздники и собственные юбилеи. Чикинским днём рождения создан был прецедент.

Да, по российским меркам стол получился роскошный: еды и питья – хоть отбавляй! Одну только красную икру из внушительного жбана черпали ложками. Это Сергей специально так придумал, чтоб ошарашить своей щедростью.

– И в то время, когда население Поволжья хронически недоедает, а здесь такая безрассудная расточительность, – пошутил Денис.

– Просто Серёга хочет наверстать то, что сам недоел там, в России, – пояснил Колька Кочерыжкин.

– Ешь, Колян, ешь! А то когда ещё придётся? Ты безработный, тебе и в Чили не сладко живётся, – снисходительно похлопывая бедолагу по плечу, смеялся Василий Иваныч.

– Правильно, тебе-то старому чего беспокоиться? Пенсию свою получаешь регулярно, – огрызнулся Николай.

– Знаешь, друг, пока я её заработал проклятую – пришлось изрядно потрудиться, – парировал старик.

– Что вы там, мужики? Нашли о чём спорить. Давайте лучше потанцуем, – вскочила с места балерина Виктория и словно ураган понеслась по залу.

Подвыпивший Серёга лихо подскочил к ней, чтобы составить пару. И понеслось веселье. Другие гости стали тоже покидать насиженные места и присоединяться к танцующим. Музыка заполнила зал, Вика давала мастер-класс по хореографии. Серёжа пытался угнаться за профессионалкой, но потуги его выглядели безуспешно:

– Давай, давай, Виктория!

– Догоняй, Серёжа!

– Нет, не могу. Ты просто машина, – отвернул в сторону задохнувшийся именинник и плюхнулся на диван рядом со мной. Мы вместе стали смотреть на танцующих и подбадривать их, хлопая в такт музыке в ладоши.

Василий Иваныч не выдержал:

– Да разве это танцы? Кривлянье какое-то. Тьфу! Я сейчас покажу вам как надо плясать по-русски.

С этими словами дед бесцеремонно вклинился в центр танцующих и пошёл по кругу вприсядку. Старик откалывал такие коленца, что молодые позавидовали его задору.

Когда он закончил, все горячо аплодировали, а старик заметил высокомерно:

– Вот так надо плясать! Эх, ведь я был гармонистом! Девки толпами бегали за мной. Но когда это было…

Сергей повернулся ко мне и спросил:

– Почему не танцуешь, Влад?

– Успею ещё. Там и без меня тесно. Серёга, а кто эта женщина? Вон та, белокурая, аккуратная…

– Это Бабкина Вероника. Она приехала в Чили из Колумбии. Там у неё муж – большая шишка. Колумбия покупает у России вертолёты, а он начальник специалистов-ремонтников, обслуживающих эти машины. Их дочь вышла замуж за чилийца и живёт теперь в Сантьяго. У Вероники не ладятся отношения с супругом, вот она и приехала жить к дочери. Здесь ей одиноко и она много времени проводит в церкви, помогает там поддерживать порядок, к праздникам готовит блины и пельмени, навещает заболевших престарелых прихожан. Очень милая и положительная женщина, поэтому я её и пригласил к вам, может с Мариной они подружатся. А ты знаешь, Влад, что Денис даёт большой сольный концерт в субботу в Католическом университете? Он всех наших приглашает.

– В субботу, ты же знаешь, у нас много работы, мы не сможем прийти.

– Жаль, а я пойду. И Макс с Алиной со мной идут.

– А Макс ещё не нашёл работу?

– Зачем ему это нужно? Алина работает инженером в авиакомпании «Ланчили» вместе с Сергеем Лацко, её заработка им хватает с лихвой. Здесь инженеру платят больше двух тысяч долларов в месяц. Это такие деньги для Чили! Они сейчас покупают дом и в нём идёт ремонт – Макс всё время проводит там. Присматривает за рабочими.

– Ты смотри! Он чилиец и не может найти здесь работу, а она украинка и занимает такую солидную должность.

– Это потому, что они шесть лет жили в Лондоне и она там закончила какую-то академию, а у Макса лишь диплом Киевского университета. Ты же знаешь, что наши дипломы тут не котируются.

– А что Людмила с Марселем какие-то скучные сегодня?

– Она опять постится и его заставляет голодать вместе с собой. А он так любит вкусно покушать. Я вчера целый день у них сражался с Марселем в шахматы, и мы пили лишь чай. И это было так скучно! Ещё Люда говорит, что Марсель такой круглый, как мячик, и ему надо заботиться о фигуре.

– Ей-то куда ещё дальше заботиться? Звенит мослами, как клавикордами. Она со своим староверством совсем доконает мужика. Сама наполовину узбечка, а ударилась в православие. Тоже мне, правоверная христианка.

– У них такая любовь, что ради неё Марсель готов на любые лишения.

– Прямо Ромео с Джульеттой! Серёга, а куда делась твоя Патрисия?

– Да ну её к чёрту! Ядовитая, как африканская мамба. Ты же знаешь этих чилиек. Увидела, что я потанцевал с Викторией, теперь готова нас обоих прирезать. Ушла домой, зараза!

– Ох, не завидую тебе.

– Тебе хорошо с Мариной – оба русские. Не понять вам смутной души индейской женщины: неизведанной и непроходимой, как бразильская сельва.

А музыка разливалась по залу и веселье шло полным ходом. Игорь спьяну прицепился к малогабаритному добряку Марселю и навязывал ему стакан водки. Чилиец мягко отстранялся от назойливости изрядно подвыпившего славянина, но не тут-то было:

– Ах ты выродок индейский! Ты меня не уважаешь?

– Нет-нет! Просто не могу так много выпить.

– Я сейчас тебя научу! Открывай рот… – с этими словами буян стал угрожающе подниматься во весь свой великанский рост.

Я с Сергеем, не сговариваясь, бросились усмирять конфликт. Но пьянчужка порядочно перебрал, и не способен был контролировать свои действия. Серёга схватил скандалиста за руки, пытаясь успокоить, и в этот момент тот неожиданно нанёс удар головой. У юбиляра брызнула кровь из носа. Вмиг прекратилось веселье, женщины закричали, а Марина решительно заявила нашему непутёвому соседу:

– Выйди отсюда вон! Тебя пригласили сюда из приличия, а ты устроил пьяный дебош. Больше в одной компании с нами ты не будешь присутствовать.

– А чё он?.. – Игорь бормотал что-то нечленораздельное и бестолково пучил глаза…

Я увёл Сергея к умывальнику, чтобы он смыл кровь с разбитого носа и успокаивал, как мог, во избежание продолжения конфликта.

А Игоря гости сообща выпроводили в его комнату и уложили отсыпаться.

Мы с Мариной принялись успокаивать приглашённых, просили дальше продолжать веселиться. Но настроение у всех было уже испорчено, праздник нарушен и визитёры засобирались уходить.

Остался только Евгений – краснодарский художник. Он жил далеко на окраине Сантьяго и было очень поздно, поэтому ему предложили остаться ночевать у нас. Марина постелила ему в зале на диване, а пока она с дочерью Викторией убирали на кухню посуду, мы с Евгением ещё немного посидели.

– Знаешь, Владислав, мне не было смысла и дальше там оставаться: народ совсем обнищал, картины никто не покупал. Даже не на что стало краски приобретать.

– Да, я тебя понимаю.

– …нет, ты только подумай – это я! – который выиграл краевой конкурс на лучший проект герба города. Я оформлял интерьер в Малом зале Законодательного Собрания края. Лучшие рестораны Краснодара использовали мною разработанный дизайн в оформлении интерьеров… И мне не нашлось там места! Какие-то сволочи нагло обворовывают страну, жиреют и благоденствуют, а мне не хватает на краски… Но здесь я тоже не нужен никому. Хотя это и понятно – чужая страна.

– Может тебе стоило переждать? Ведь не вечно же быть бардаку в России, когда-то наступит порядок, стабильность.

– Ох, не доживу я до этого дня! Мне нужно работать, писать… у меня много планов… а время уходит… Нет, я должен творить. Надеюсь, что здесь меня признают.

– Дай-то бог! Наша беда в том, что угораздило родиться в России. Там всё поставлено с ног на голову: вон, даже людей в парламенте они считают по членам, а животных в стаде – по головам. В России права личности ничего не стоят перед государственными интересами, а интересы эти есть воля определённой кучки богатых олигархов. Нефть и газ из недр разворовывают, а прибыль делят по своим карманам, хотя это достояние всего народа. Каждый из россиян в этом имеет свою долю, ведь наши предки заготовили это для всех нас.

– Да, ты прав, Влад. Вон, в Эмиратах или в Норвегии, например, по справедливости распределяют доход от продажи нефти на каждого гражданина этой страны, а там, распоряжайся своим капиталом по своему усмотрению.

– У нас такой лафы правители ни за что не допустят! Так что, придётся доедать последний хрен без соли…

***

Дискотека «Райс» была дешёвой, не то что «Ла Ос», и публика здесь собиралась соответствующая, малоимущая – преимущественно тот самый чилийский побласьон. Поэтому редкая ночь работы проходила спокойно – без драк и прочих разборок. Здесь вовсю процветала торговля наркотиками. И занимались этим доходным, но преступным промыслом сами работники увеселительного заведения. Они имели связь с колумбийской наркомафией, поставляющей сей пользующийся повышенным спросом товар. Компаньон Антонио по дискотеке Карлос осуществлял связь с колумбийцами. А тут у него случился какой-то конфликт. При этом присутствовал Сергей и потом мне всё рассказал:

– …пришёл прямо в дискотеку какой-то колумбиец и стал говорить с Карлосом возле барной стойки, а тот сильно разнервничался, начал орать на пришельца.

– Понятно! Карлос – самый крутой на дискотеке.

– Вот-вот! Чужак требовал какие-то деньги – я случайно услышал. А Карлос плеснул ему в лицо из бокала вином. Завязалась драка. Но мы их растащили. Колумбиец был очень зол и, пока мы его выпроваживали за дверь, выкрикивал угрозы в адрес Карлоса. Я думаю, мирно это не закончится…

А сегодня дискотеку почему-то долго не открывали. Главное, весь персонал был на месте, посетители подходят, а заведение никак не начинает работу. Сам Антонио и его люди непривычно сосредоточены и серьёзны. Мы с Сергеем тут же стояли, готовые приступить к обязанностям. Однако, ничего не понимали в происходящем. Я предположил:

– Может что-то случилось?

– Сейчас пойду узнаю, – поддержал мой товарищ и поспешно удалился.

Я принялся парковать машины прибывающих посетителей дискотеки. Вижу, Сергей возвращается с ужасной миной на лице и издалека причитает:

– Убили! Колумбийцы убили Карлоса.

– Когда? Как?

– Только что. Внизу. Он чуть-чуть не дошёл до дискотеки. Они его поджидали на соседней улице Пио Ноно.

– Как? Там же сейчас уйма народу.

– Говорят, прямо среди толпы к нему подошёл человек и в упор выстрелил в грудь. Карлос упал. А нападающий схватил его за волосы, приподнял голову и перерезал глотку. Сам тут же вскочил в поджидающий его на дороге мотоцикл и бандиты скрылись.

– Да, индейцы мстительны и не прощают обиды. Что теперь будет с дискотекой?

– Трудно даже предположить…

Наконец дискотека открылась и загрохотала музыка. Ох, и тяжёлой психологически оказалась та смена! Кое-как отработали ночь, заведение закрыли непривычно рано, все разошлись грустные, не в настроении. Времени было всего-то часа четыре утра. Мы с Сергеем сели у меня дома попить чай перед тем, как мой коллега по работе отправится к себе домой.

– Ну ладно, Влад. Я пойду. Хочу спать, – сказал Чикин, выходя за дверь.

– Пока, Серёга!

И тут мы одновременно почувствовали запах гари. Насторожились, повернулись в сторону запаха. И… о, боже! – на фоне чёрного ночного неба от крыши «Райса» тянулся вверх белый столб дыма. В первый момент мы растерялись, заметались в панике. Что было делать? Для того, чтобы позвонить в полицию, нужен был телефон, а мне его ещё не провели, и сотовый у Сергея, как назло, оказался разряжен. Пока приходили в себя, на наших глазах вдруг внутрь дискотеки рухнула крыша и к небу взметнулся гигантский огненный факел. И тут меня осенило: ведь на территории телекомпании есть круглосуточный дежурный. И я ринулся туда.

Дежурный вызвал пожарных и полицию. Пожарные до самого рассвета тушили огонь, из трёх пожарных машин беспрерывно лили воду, но долго не могли сбить пламя, потому что внутри бетонных стен здания стоял невыносимый жар – температура словно в термической печи, и никак невозможно было проникнуть вовнутрь.

Я клял собственную судьбу. Только что неплохо устроился – и на тебе! Напасти прямо преследуют по пятам. Что теперь буду делать, если погонят и с этого места?..

Но, к моему великому счастью, когда приехал шеф, чтоб самому удостовериться в случившемся, то он сорвался на Антонио со всей его командой. Хосе-Мигель прекрасно был осведомлён о том, что творилось на этой дискотеке и понимал отчего всё так случилось. Он прогнал их прочь со своей улицы. Меня же, наоборот, патрон поблагодарил за то, что вовремя вызвал пожарных, иначе бы огонь перекинулся на соседние здания и ущерб был бы гораздо ощутимее. На сей раз рок отступился от меня!

Глава 32

Наш дом часто посещают друзья, собираются компании, мы готовим шашлыки, веселимся. Соседа Игоря больше не приглашаем к себе. Он всё сильнее озлобляется на меня, с его стороны начинаются придирки.

Однажды пришли к нам в гости Сергей и Макс с Алиной. Мы расположились наверху в зале: сидим слушаем музыку, пьём пиво, общаемся. Вдруг в комнату врывается ужасно разъярённый Игорь и начинает раздражённо орать на меня:

– Ты что тут опять сходняк организовал?

– А что случилось, Игорь? – спокойно спросила Алина.

– Вы мешаете отдыхать, мне ночью работать.

– Но мы же здесь тихо сидим.

– Нечего тут собираться и пьянствовать.

– Слушай, ты, деятель! А ну, иди отсюда, – не выдержал Сергей. – Ты ещё будешь тут про пьянку рассуждать.

– Мало я тебе нос тогда расквасил? Могу добавить.

– А ну-ка, пойдём на улицу, – поднялся Чикин.

Я вижу, дипломатические аргументы в прениях сторон иссякли, и конфликт принимает серьёзный оборот. А мне это совсем не надо. Пришлось принимать на себя третейскую миссию арбитра.

– Серёга, сядь! Видишь, он быкует. Успокойся! – рассудительно я объясняю другу.

И далее обращаюсь к соседу:

– А ты иди, никто тебя больше не побеспокоит.

– Давайте все убирайтесь отсюда, – заверещал совсем распоясавшийся недруг.

– Иди, закройся у себя и не выходи, – едва сдерживаясь, посоветовал Чикин.

– Короче, я вам устрою праздник! – угрожающе пообещал Игорёк и куда-то ушёл.

Настроение у всех было окончательно испорчено. Беседа больше не клеилась. Гости засобирались уходить. И тут на пороге появился Фелипе в сопровождении моего соседа. Хозяин театра спросил у меня:

– Что такое, Влади?

– Да, вот, ко мне пришли друзья, а Игорь поднял скандал.

– Он говорит, что вы пьяные и сильно шумите.

– Мы тихо сидели и пили только пиво.

– Фелипе, это они при тебе притихли, а сами только что грозились меня побить, – жаловался кляузник.

– Влади, конечно, я не могу тебе запретить принимать у себя гостей, но, пожалуйста, ведите себя потише, – попросил Фелипе и повернул к выходу. Ему не хотелось принимать участие в чужой распре.

– Ничего, я ещё твоему шефу расскажу, что ты здесь устраиваешь оргии, а то он в тебе души не чает! – пообещал Красовский.

На другой день ко мне заехал Мигель. Я приветливо встретил его и пригласил, как всегда, попить кофе. Мы устроились на кухне, Марина подала только что испечённые пирожки.

– Что это? Какое-то русское блюдо? – заинтересовался Мигель.

– Это пирожки с творогом, – ответила Марина. – Обычная русская еда.

– Как вкусно!

– Вам нравится?

– Очень!

– Я вам, Мигель, соберу пирожков в пакет – отвезёте домой, пусть ваши попробуют.

– О! Большое спасибо, Марина, – поблагодарил наш чилийский друг. – Моей Жеоржине будет интересно отведать русских пирожков. И приняв озабоченный вид, Мигель обратился ко мне:

– Однако, Влади, я приехал к тебе по одному деликатному делу.

– Я слушаю!

– Сосед ваш сегодня приезжал к Хосе-Мигелю и жаловался, будто вы устраиваете здесь пьянки, и твои друзья на него в драку кидаются.

– Совсем это не так…

– Я знаю тебя, Влади, поэтому поручился за тебя перед Хосе. Но будь осторожен со своим соседом. Он будет всеми способами тебя выживать отсюда.

– Спасибо, Мигель. Я буду это иметь в виду.

– Нет, так не пойдёт! Ты должен поехать к Хосе и сказать о том, что работаешь здесь один, а он вообще не помогает даже убирать мусор во дворе, где сам живёт. А это совсем неправильно. И я поддержу тебя, ведь я всё вижу, когда приезжаю на Чукре Мансур.

– Мигель, зачем всё это? И захочет ли шеф меня слушать?

– Захочет. Я тебе открою один секрет: Хосе я знаю с пелёнок. Давно работаю в их семье и он меня обязательно послушает.

И тут вмешалась Марина. Она позвала Мигеля и показала в мусорное ведро. Там валялся использованный медицинский шприц.

– Вот чем наш сосед занимается. Об этом, конечно, Хосе-Мигелю он не рассказывал. А я уже не в первый раз такое вижу в помойном ведре, – неожиданно удивила Марина.

– Вот это да! – откровенно изумился я. – Так вот почему он временами бывает такой весёлый.

И тут вдруг резко распахнулась дверь, и из своей комнаты вылетел разъярённый Игорь.

– Кто дурак? – он с кулаками набросился на меня. Мигель поднялся на мою защиту. Марина встала между мной и Игорем и, обращаясь к задире, резонно заметила:

– Ты когда за дверью подслушиваешь, хоть старайся чётче различать слова. Дураком тебя ещё не назвали, хоть ты того и заслуживаешь.

– Нечего тут меня обсуждать.

– А это уж не твоё дело о чём мы в своём кругу говорим. Ты же не спрашиваешь нашего разрешения, когда за спиной вовсю грязью поливаешь других, – сказал я.

– Слушай, иди к себе, – вежливо попросил Мигель нашего недоброжелательного соотечественника.

– А ты здесь кто такой? Иди отсюда, а то я тебя сейчас выброшу за дверь! Ещё будешь тут по вёдрам шарить. Это не мой шприц. Вон у них каждый день гости собираются – они пьянствуют и колются здесь.

– Хорошо, разберёмся! – только и молвил наш гость, прощаясь со мной и с Мариной.

Вечером приехал Хосе-Мигель с доном Хавьером и Мигелем. Все трое зашли к нам в дом и приветливо поздоровались со мной и с моей женой. Шеф попросил, чтобы я вызвал Игоря. Я постучал в соседскую дверь:

– Сосед, выходи.

– Что тебе?

– Есть дело.

Заскрежетал ключ в замке и появился Красовский. В глазах его отражался какой-то нездоровый блеск, а во всей фигуре – вызов. Хосе-Мигель из кухни поднялся к нему навстречу:

– Ну, здравствуй! Как твои дела?

– Нормально! – развязно ответил Игорь со столь откровенно циничной миной на физиономии, как матерное слово на заборе.

– Мне тут Мигель сообщил, что ты совсем не помогаешь Владиславу. Он один здесь поддерживает порядок.

– А что, я должен работать бесплатно? Ему платят деньги, вот пусть и отрабатывает их.

– Но ты живёшь здесь и ничего не платишь за жилище. Что, теперь я должен тебя содержать бесплатно?

– Мне некуда идти.

– Это твои проблемы. И я не хочу, чтобы ты ещё мне создавал проблемы. Почему ты такой агрессивный и почему угрожал моему человеку? – указал патрон на Мигеля.

– Пусть не суёт нос в чужие дела.

– Я его отправил сюда во всём разобраться, ты же сам жаловался на Влади. А теперь мне всё ясно: это ты обижаешь моего добросовестного работника. В общем, через неделю чтобы тебя здесь не было.

– Никуда я отсюда не уйду, – отрезал мой дерзкий недруг.

– Вот как! – в голосе шефа зазвучали металлические нотки. – Завтра же чтоб тебя здесь не было. И если ты что-нибудь ещё натворишь, я сам сдам тебя полиции.

И обращаясь ко мне, Хосе-Мигель в заключение веско добавил:

– Влади, завтра в обед мне позвонишь и скажешь уехал ли он отсюда.

После этого патрон с сопровождающими лицами отбыл к машине. Враз присмиревший наглец, униженно пресмыкаясь, засеменил за ними следом. Но хозяин, не обращая на него внимания, сел в машину и укатил прочь. Раздосадованный Игорёк прошмыгнул мимо меня и скрылся у себя в комнате…

А наутро, когда я спустился вниз, дверь соседской комнаты была раскрыта настежь, а самого Красовского дух уже простыл. Со стен свешивались обрывки расклеенных картинок да на полу валялись смятые бумажки. Позже выяснилось, что с кухни пропала кое-какая наша посуда да со двора украдены вывешенные сушиться мои постиранные рубашки.

С тех пор Красовский Игорь больше не встречался нам, а люди поговаривали, что он вскоре улетел к себе в Ростовскую область.

***

– Папа, сегодня Итало Тай со своей танцевальной группой выступает в нашем театре. Я хочу пойти на его спектакль, – говорит мне дочь.

– А кто это?

– Ты не знаешь? – удивилась Виктория. – Это же знаменитый чилийский танцовщик.

– Хорошо! Я спрошу у Фелипе билет для тебя.

– Нет. Лучше спроси у Роуз – она не откажет. А у Фелипе на прошлой неделе мама уже брала билет на спектакль «Локоафан». Неудобно так часто к нему обращаться.

– Что ты там понимаешь, ведь спектакли идут на испанском языке?

– Да я лучше тебя уже знаю испанский. Ты только по работе общаешься с чилийцами, а я стремлюсь гораздо шире изучать язык, поэтому и посещаю спектакли. Знаешь, как это помогает!..

Мы вдвоём с Сергеем сидим за нардами и потягиваем вино, то есть, я неторопливо смакую из бокала, а мой друг ненасытно опрокидывает внутрь залпами из своей тары рубиновое содержимое. Скоро его развезло и он, распустив нюни, поведал о своих печалях:

– Сегодня пришло письмо из дома. Жена пишет, что сильно бедствуют, и дочка растёт без отца совсем неуправляемой. Голодают. Работы нет и, чтобы выжить, торгуют чем придётся на рынке. Меня упрекает в том, что уже пятый год за границей, а им ни разу не послал ни копейки.

– За пять лет и ни разу?.. – удивился я.

– А где я возьму им денег? Самому не хватает.

– Ты же коптишь рыбу! Всё-таки имеешь доход.

– Какой там, к чёрту, доход. У меня всё куда-то уходит. Не доход, а сплошной уход.

– А ты бы поменьше тратил на водку.

– Неудобно и говорить… но я и так больше пью на халяву. Ты мой лучший друг и тебе одному я доверяю. А жена моя давно сожительствует с другим – мне сестра год назад об этом написала.

– Но там же твоя дочь.

Из глаз Сергея обильно брызнули пьяные слёзы:

– И знаешь, Влад, что эта сука сделала? Она в конверт положила листок, в котором дочь мне пишет, что всю прошлую зиму проходила по снегу в чужих дырявых кроссовках. Одевала поверх носков полиэтиленовые пакеты, чтоб ноги не промокали, и так ходила всю зиму. Ты представляешь, как это тяжело читать отцу?

– Представляю. А ты займи денег у кого-нибудь и отправь семье.

– Мне никто не даёт в долг. В прошлом году умерла мать, и я занял сто тысяч песо у Алины, но до сих пор не получается вернуть.

– Да, она сильно на тебя обижается за это. Что же ты так поступаешь?

– Знаешь, Влад, если я был бы даже уверен в том, что никогда не верну этот свой долг, всё равно бы просил взаймы, ведь послать деньги матери на похороны – это святое дело.

– Но и долг нужно возвращать – это тоже святое дело, люди ведь помогли тебе в трудный момент. Поэтому никто больше тебе и не занимает.

– Да Алина обойдётся без этих денег. Знаешь сколько она зарабатывает? А у меня была крайняя необходимость.

– Серёга, это её деньги и неэтично заглядывать в чужой карман.

– Ну, у меня на это свой взгляд, – оборвал меня Чикин с поспешностью кота, воровато закапывающего в цветочном горшке результаты своих испражнений.

– Вот поэтому никто и не даёт тебе взаймы.

– Ну и хрен с ними! Давай, наливай ещё. Дома думают, что за границей коврижки сыплются с неба, только рот разевай. А мне эти все коврижки уже поперёк горла.

– Но водкой всё это не зальёшь.

– А что ещё делать, дружище?

– Проблемы нужно решать, а не укрываться от них в водочном угаре. Нельзя плыть по жизни, как по течению реки между двух берегов, не ведая к которому тебя прибьёт поток в конце концов…

***

По соседству с нами пустовал ещё один дом. И однажды бригада строителей Мигеля приступила к его ремонту.

Я спросил:

– Мигель, что, там кто-то поселится?

– Да. Здесь будет жить племянник Хосе-Мигеля Кристобаль. Он живёт в Антафагасте и там закончил школу, а теперь будет продолжать учебу в Сантьяго в университете.

– Ничего себе сосед!

– Ты не беспокойся, он молодой и хороший парнишка. Его очень любит Хосе.

– А когда он приедет сюда?

– Я думаю, через две недели мы закончим ремонт. После этого он и приедет.

Тут меня позвала Марина:

– Ну, что, пойдём? Я собралась.

Сегодня мы получили зарплату и решили на часть денег купить доллары – в американской валюте мы хранили свой капитал. Я сунул пачку чилийских денег в карман брюк, и мы отправились в обменник, чтобы купить баксы. Было время осени, на улице дул прохладный ветер, и я одел тёплую куртку.

Обменные пункты находились в самом центре. Мы шли по главной аллее города Аламеде. Народу почему-то попадалось непривычно мало, но мы не придали этому значения. Подходя ближе к Католическому университету, заметили, что проезжая часть и тротуар сильно залиты водой, хотя дождя сегодня не было. В носу у меня стало неприятно пощипывать. Чем дальше мы двигались вперед, тем сильнее щипало, и начали болезненно слезиться глаза.

Марина тоже забеспокоилась и обратилась ко мне:

– Что-то у меня начало в носу першить и глаза слезятся.

– А-а-а, понятно! Это слезоточивый газ, – догадался я.

– Вон, смотри, Владик, впереди полицейская машина бьёт струёй из водомёта в кучку сгрудившихся людей!

– Да, вижу. А вон горят автомобильные покрышки – там возле огня бастующие спасаются от слезоточивого газа. Пошли скорее отсюда. Опять студенты бьются с полицией.

– Давай свернём в боковую улицу, пока и нам не досталось.

Мы обошли университет и вышли на улицу Уэрфанос (улица сирот), там находились обменники. Здесь, как всегда, было много народу. Люди просто праздно прогуливались либо делали покупки в расположенных кругом многочисленных магазинах, проводили время в кафе и ресторанах. Много болталось здесь и бездельников, да разных попрошаек и торговцев-лоточников. Среди толпы мы двигались к ближайшему обменному пункту. И тут вдруг случилось непредвиденное.

Неожиданно сзади меня грубо толкнули и в тот же момент я почувствовал едва уловимое молниеносное движение чужой руки в своём брючном кармане. Я повернулся назад и увидел спину бегущего прочь от меня юноши. Тут я понял, что меня ограбили. С желанием вернуть собственность, я рванулся за вором, но неожиданно второй соучастник ограбления, находящийся тут же в толпе, сделал мне подножку, и я растянулся плашмя на асфальте, больно ударившись коленом. Пока вскочил на ноги и, прихрамывая, кинулся вдогонку, налетчики уже скрылись за ближайшим поворотом. Никто их и не пытался задерживать, наоборот, толпа безразлично расступилась, освобождая дорогу убегающим.

Что делать? Опять постигла досадная неудача – мы потеряли половину месячного заработка. Обидно: весь месяц старались и в один миг лишились части вознаграждения. Какие-то паразиты легко нажились на нас. Вот такова она реальная обстановка, такова жизнь среди латиносов.

Воровство в Чили – профессия весьма доходная!

 

Безысходна неизбежность,

повелитель судеб – рок.

Допускается погрешность

лишь на кротость и безгрешность.

– Вникни в смысл этих строк!

…Лист пожух необратимо

и опал, отжив свой срок.

Дворник – мрачный Чикатило

в кучу сгрёб златое диво

и… безжалостно поджёг.

Клён поник багрян и светел,

очи кротко опустил.

А ему швыряет ветер

в лик горячий чёрный пепел

(бессловесным гадкий мстил).

Лета тройка укатила,

отзвенели бубенцы.

Лишь дымят костров кадила,

заслонив от нас светило.

…Ржут печально жеребцы.

 

Глава 33

Сегодня мне выдали тёмно-синюю униформу, галстук того же цвета, цилиндрическую фуражку на французский манер. Сегодня в театре состоится премьера какого-то спектакля, там в главной роли играет знаменитая чилийская комедийная актриса Кока Гуассини. Я её видел лишь по телевизору. Народу ожидается много. Будут присутствовать официальные лица из Сената и городской мэрии. Фелипе, обременённый профессиональной заботой о ближнем, оценил мой обновлённый имидж и поручил, чтобы именно я встречал гостей у главного входа.

Охранников-чилийцев же расположили в стратегически менее важных местах. В холле театра был накрыт шведский стол с вином и миниатюрными бутербродами-канапе. Смысл моей роли заключался в том, чтобы мило улыбаться и вежливо отвечать на любезности прибывающей публики. Работа не пыльная, с восемнадцати часов до полуночи, а платят двадцать тысяч песо за рабочую смену. Жаль только, что не каждый день выпадает такая доходная и приятная работёнка.

Прозвучал первый звонок, публику пригласили к столам. Супруга Фелипе Андреа выступила с пламенной речью о сегодняшнем спектакле, собравшиеся активно аплодировали. Потом, до третьего звонка, среди шумного многоголосья гостей витало малиновое звяканье от бокалов чокающейся публики.

Пока шёл спектакль, периодически из зала доносились бурные аплодисменты, крики «браво». Было очевидно, что зрители хорошо приняли пьесу. Жаль, что я не мог там присутствовать – когда проходили постановки, я должен был исполнять свою работу. Каждому – своё!

По окончании представления народ оживлённо покидал зал, жарко обсуждая увиденное. И тут я заметил, как люди вдруг заполошно загалдели, будто перелётные гуси на кочевье, и сгрудились в кучу в одном месте фойе. Все тянули свои программки в центр этой массы. А там какая-то конопатая и невзрачная на вид женщина устало расписывала автографами подсовываемые ей листы.

– Фелипе, кто это? – спросил я.

– Это Кока Гуассини.

– Она? Так непохожа! – явно разочарованный, удивился я.

– Естественно. Ведь сейчас она без грима.

– Ох, как люди её тепло принимают!

– Она великая артистка! Комедия – трудный жанр, но ей там всё удаётся.

– Да, заметно, что публика её безумно обожает!

***

У нас опять шашлыки. Собрались скрипач Денис, Алина с Максом и Сергей привёл новеньких – Никиту и Ольгу Демидовых. Они медики: он – терапевт, она – массажист при нём. Приехали недавно в Сантьяго из Аргентины. Никита – тощий сорокалетний мужчина с лихими чапаевскими усами на челе, меченном интеллектуальной придавленностью. Ольга – со вкусом одетая блондинка, с длинноносым нервным лицом.

Новые знакомые развлекли нас своими нескончаемыми анекдотами. Они знали их такое несметное количество, что, казалось, конца не будет этим историям.

Нежно разглаживая усы, Никита с вожделением алкоголика, распочавшего заветную поллитровку, приступил к следующей истории:

– Зима. На улице снег. Семья расположилась у окна. Дочь говорит мечтательно: «Эх! Покататься бы с горки, а у меня санок нет». Отец вспоминает: «А мы в своё время на портфелях катались». Мать подхватывает: «Да… бывало придёшь домой после школы – полный портфель снега, все книжки и тетрадки мокрые…» Дочь встревоженно перебивает: «И вам не попадало от родителей?» Мамаша сознаётся: «Конечно попадало». А отец: «А мне не попадало!» «Почему?» – удивляется дочь. «Врёт!» – констатирует мать. Но глава семьи бесстрастно объясняет: «Я уже в то время, в отличие от твоей мамки, был умный и никогда не катался… на своём портфеле!»

Тут Ольга, с коварством медузы, затаившей в нежной оболочке своей мантии быстродействующий яд, перебивает Никиту:

– Конечно! Мужчины всегда умнее нас. И вы всегда по жизни такие деловые, брутальные – ну, прямо как тот крокодил… В общем, стоит раннее утро, в речке плавают две рептилии: папаша и сын. Папа поглощён увлекательным занятием: нырнёт под воду, пукнет там и быстро выныривает наверх – смотрит как пузырьки всплывают и звонко лопаются, а сам при этом заливается от смеха. Сынок, в конце концов, не выдерживает, дёргает родителя за хвост и жалобно канючит: «Папа, папа! Я хочу кушать. Вон уже и люди на пляж пришли купаться…» Крокодил-папа недовольно отмахивается от надоедливого сынка: «Ну, вот ещё! Прямо сейчас всё брошу, да?..»

Никита не остался в долгу:

– Ну, что с женщины взять? Вы всегда такие противоречивые, что, порой, сами не знаете, чего хотите. Вот, например, петух, когда гонится за курицей, думает: не догоню – так хоть согреюсь! Курица же, улепётывая от петуха, думает: хоть бы догнал… хоть бы догнал…

У нас уже скулы болели от смеха. Новые знакомые нам очень понравились – весёлые, компанейские. Марина пригласила их заходить к нам в любое время. Они и внимательны, и заботливы оказались. Никита тут же о здоровье у присутствующих справился, и дал компетентные рекомендации, Марине шейный отдел позвоночника, страдающий от остеохондроза, поправил…

Сразу видно – свои в доску ребята!

***

К нам постучали в дверь. Я открыл. На пороге стоял молодой человек привлекательной наружности, невысокий, круглолицый. На мир он взирал с наивностью цыплёнка, только что проклевавшего скорлупу.

– Что ты хотел? – спросил я пришельца.

– Это ты русский?

– Да.

– Вот зашёл познакомиться. Я ваш новый сосед, меня зовут Кристобаль.

– А-а-а! Знаю. Мне Мигель уже говорил о тебе. Заходи. Познакомься с моей супругой Мариной. А это наша дочь Виктория.

– Очень приятно! – скромно проговорил парнишка.

Мы устроились в комнате на первом этаже, где раньше жил Игорь. Теперь тут у нас находилась приёмная. Марина собрала на стол. Посидели, немного выпили вина для знакомства. И потекла непринуждённая беседа.

Освоившись, гость поинтересовался:

– Влади, и давно ты уехал из России?

– Я уже третий год в Чили. А Марина с Викой немного меньше.

– Мне Хосе сказал, что здесь располагается театр. Скучно, наверное, не бывает?

– Нам некогда скучать. Работы хватает.

– Скоро будет ещё больше.

– Почему?

– Паулина – сестра Хосе кафе будет здесь открывать. Только пока это секрет, не говори никому. Я буду там с моими друзьями работать, ведь мне придётся пять лет учиться в университете и жить в Сантьяго. Учёбу отец будет оплачивать, а на жизнь себе я должен сам зарабатывать. Хорошо ещё за жильё платить не придётся – дядюшка предоставил на время учёбы бесплатно этот дом.

– Когда Паулина сюда приедет?

– Обещала на днях появиться. Всё уже решено. Хосе о тебе, Влади, так хорошо отзывается. Говорит, ты здесь навёл порядок. Советует за помощью всегда к тебе обращаться.

– Конечно, Кристобаль, нет проблем!

– О! Я рад, что у меня теперь такие соседи.

Нам тоже юноша сразу очень понравился. Он абсолютно не кичился своим положением, родством с нашим шефом. С первого же дня у нас сложились дружеские отношения и все вечеринки с тех пор мы проводили вместе. Иногда ненадолго сам Хосе-Мигель навещал племянника во время празднеств, где у меня с патроном и завязались более тесные отношения. Я стал запросто его называть на «ты». Во время таких застолий я убедился, что Крис действительно является любимчиком Хосе-Мигеля. Но и ко мне оба они относились с большим уважением.

Кристобаль оказался поистине замечательным парнем – не успел поселиться в Сантьяго, а у него уже появилось много друзей. В его доме постоянно тасовалась молодёжь: друзья и подруги. Нередко кто-нибудь у него оставался ночевать. С его появлением в нашем дворе всё ещё больше оживилось, он словно внёс новую струю в наш устоявшийся быт. Ещё у него было такое положительное качество, как любознательность. Парня интересовали многие вещи. Он очень мечтал увидеть Европу, расспрашивал меня о России. Мы часто беседовали на разные интересные обоим темы.

– …Влади, почему у вас в Европе не могли справиться с Гитлером? – пытался прояснить для себя очередной вопрос Крис.

– А кто же тогда его остановил?

– Соединённые Штаты.

– Как это? – ужаснулся я от такой его «осведомлённости».

– Да, там европейцы до сорок четвёртого года возились – и всё безрезультатно. А потом Штаты вмешались, отправили в Европу свои войска, и быстро навели там порядок.

– Что?! Где это ты такое узнал? – иронично спросил я.

– Нас в школе так учили, – ответил Крис с наивностью маленькой девочки, слушающей рассказ матери о капусте, в которой находят деток.

– А ты слышал, например, про Сталинград, про битву под Москвой, про танковое сражение на Курской дуге или про Корсунь-Шевченковскую операцию?

– Да-да, про Сталинград я что-то припоминаю. Там было много погибших… с обеих сторон… Но это было какое-то локальное сражение, которое не повлияло на общий ход войны. А вообще, говорят, русским сильно мороз помог… немцы там очень мёрзли. Кстати, и Наполеон жаловался на русский мороз, и только из-за этого не сумел завоевать Россию.

– Теперь понятно, как вас тут учат! Знаешь, Крис, я так тебе скажу. Много желающих пёрлось на Россию, а когда получали достойный отпор, и позорно бежали восвояси, потом ни один не признал себя бездарным полководцем. Всё валят на холодную русскую зиму.

– Но это ведь так!

– А как же тогда, к примеру, самое величайшее в истории человечества танковое сражение под Курском? Там приняли участие тысячи танков, самолётов, артиллерийских орудий. Эта битва произошла в самый разгар лета, и немцы были наголову разбиты русскими.

– Об этом нам учителя не говорили.

– Политика – дело грязное. Правители часто скрывают от собственного народа истину, если это им так выгодно.

– Влади, а ты коммунист?

– Нет.

– Разве такое возможно в вашей стране?

– Вполне возможно. Вас запугали красной угрозой. А у нас Советский режим уже пал, и Россия пошла по пути демократического развития. Вот у вас в Чили тоже демократия – так вам говорят. А какая же это демократия, когда даже здесь, в Сантьяго, есть районы для бедных и другие районы, куда бедняка не допустят.

– Да, Влади, ты много повидал, знаешь Европу и вот теперь тут, в Америке живёшь… С тобой интересно, много нового узнаю. Я тоже хочу посмотреть мир, разные страны.

– У тебя вся жизнь впереди. Успеешь ещё.

***

– Владислав, там Паулина приехала, – позвала меня Марина. – Она хочет посмотреть тот дом внизу, где мы раньше жили, просит, чтобы ты принёс ключи и показал помещение.

Я взял нужные ключи и спустился вниз. Там увидел Кристобаля рядом с довольно молодой красивой черноглазой женщиной с восточными чертами лица. На изящной фигурке брюнетки эффектно сидели дорогие джинсы с плетёными босоножками и лёгкая футболка от Версаче. Ветерок нежно перебирал пряди её ниспадающих на плечи волос. От незнакомки исходил умопомрачительный аромат французских духов. Это и была Паулина.

– Вот ты какой, Влади. Я уже столько слышала о тебе. Теперь придётся нам тесно взаимодействовать.

– Я очень рад иметь дело с такой красивой женщиной, – запустил я «леща».

Паулина, польщённая моим комплиментом, мило улыбнулась и пошутила:

– Ещё успею надоесть.

И, приняв серьёзный вид, она продолжила:

– А сейчас о деле поговорим. Влади, я хочу из этого дома сделать кафе. Название уже придумала – «Лилия». Сейчас оформляю необходимые документы. Мигель Флорес будет осуществлять работы по переоборудованию помещений.

В этот момент Паулина напоминала собой курочку, воркующую над только что снесённым яичком. Именно так со стороны воспринимается озабоченность на челе красивой женщины.

– Хорошо! Если нужна будет моя помощь – я всегда готов. Обращайтесь, – отозвался я с усердием домкрата, готового поднять предельно допустимый груз.

– Спасибо, Влади. Ещё я тебя попрошу: присмотри тут за рабочими, если возникнут какие-либо проблемы – звони мне. Вот тебе визитка, там есть номер моего телефона. Мигель не может постоянно здесь присутствовать, а за рабочими нужен контроль.

– Не волнуйся, Паулина, присмотрю. Всё будет нормально.

– И ещё, но только это между нами. Фелипе не очень рад тому, что я тут открываю кафе. Он хочет господствовать здесь один, поэтому его особенно не посвящай в мои планы. Договорились?

– Договорились. Я буду скрытен, как Джеймс Бонд. Но, Паулина, у меня есть к тебе некоторые предложения.

– Давай, говори! Мне интересно будет услышать что-нибудь полезное.

– Тогда пойдём пройдёмся по территории, и я всё на месте объясню.

И мы пошли.

– …да, я помню, как выглядела эта улица раньше. Было столько грязи, царила такая запущенность. Спасибо, Влади, за то, что навёл здесь порядок, – благодарила сестра моего патрона, оглядывая улицу Чукре Мансур. Невозможно было не заметить, как повсюду теперь распространяется цветочное благоухание, ветерок тихо шепчется с листвой разросшейся и обильно политой зелени, вернувшиеся птахи вновь разливают трели на радость людям.

– Но я всё равно не доволен. Посмотри, Паулина, вон на ту клумбу: красивая каменная кладка разрушена, её немедленно нужно восстановить. А здесь – все цветы вытоптаны! Сюда вот необходимо завезти пару машин грунта и засыпать все колдобины, а сверху рассадить какой-нибудь декоративный кустарник. И нужно купить 50 метров резинового шланга для полива зелёных насаждений.

– Да, действительно, ты прав. Если всё сделать, как ты предлагаешь – это привлечёт сюда больше народу. Я сегодня же поговорю с Хосе, чтобы выделил на это средства.

– Замечательно! А то я уже не раз говорил на эту тему с доном Хавьером, но он пока ничего не может решить.

– Я сама теперь займусь этим вопросом. Ты мне хорошую идею подал. Но кто будет сажать цветы, поправлять заборы, красить, ухаживать, поливать?

– Паулина, за это не переживай. Я сам займусь этим вместе с моими женой и дочкой.

– Да, без тебя здесь никак не обойтись. Так я на тебя рассчитываю, Влади. Мне нравится твоя деловая активность.

Глава 34

С появлением Паулины жизнь с новой силой закипела на улице Чукре Мансур. Почти каждый день она теперь появлялась здесь, часто звонила мне, и мы обсуждали те или иные вопросы. Конечно, у меня прибавилось забот и беспокойства, но такая жизнь была по мне: я не любил тихое обывательское прозябание, кроме того, при таком положении дел передо мной вырисовывалась перспектива иметь больше доходов.

Улица преображалась прямо на глазах. Я с Мариной и Викой разбили клумбы, насажали цветов и разные зелёные насаждения, подремонтировали и покрасили где нужно. Фелипе с Андреа и Паулина оценили результаты таких преобразований.

Но, как говорится: дальше – больше! И я убедил их, что нужно подштукатурить осыпавшиеся стены зданий на улице, обновить их побелку, с чем руководители охотно согласились. Мигель Флорес получил здесь долгосрочные рабочие проекты, и его люди впряглись в работу. Теперь я с Мигелем общался целыми днями, и мы ещё больше сдружились. Он меня многому научил в отношении практической жизни в Чили.

– Знаешь, Влади, люди живут в богатых странах и там, конечно, легче. Я и сам по молодости лет уезжал в Аргентину, где работал помощником повара. Немного скопил денег. Но я родился в Чили, все мои родные здесь. Почему я должен жить где-то на чужбине? И я вернулся, и стал искать себе применение на своей земле. Как видишь, я нашёл своё место в жизни, – рассказывал дальше Мигель.

– И я скучаю по своим родным, – признался я. – Но мне нельзя было оставаться и дальше в России. Вот и бежал куда придётся.

– Ты добросовестный работник, Влади, у тебя и здесь всё получится. Держись за Хосе – он тебя ценит и не даст пропасть.

– Я ему очень благодарен. Он так добр к моей семье. Теперь я смог открыть даже счёт в банке.

– Молодец! А ты подумал куда свои деньги вложить?

– Нет ещё. Да я и не знаю, куда их лучше вложить.

– Пока у тебя есть хорошо оплачиваемая работа, лучше всего возьми дом в кредит.

– А как это сделать?

– Подготовь документы: свой рабочий контракт, справку о доходах, и попроси в своём банке кредит лет на двадцать. Будешь работать и одновременно выплачивать кредит, время бежит незаметно, а там, глядишь – дом уже в твоей собственности.

– Да, это умная мысль и она мне нравится. Непременно об этом подумаю.

– Только, Влади, не покупай дом в моём районе Майпу. Там для тебя будет очень беспокойно, – смеётся Мигель.

А между тем, его ремонтники уже приступили к завершающей фазе по ремонту кафе – его покраске в лиловый цвет. Все мы ждали скорого открытия нового заведения, радовались тому, что теперь сможем там проводить время. Один только Фелипе по этому поводу особой радости не выказывал и относился к затее Паулины весьма скептически.

– «Лилия» не принесёт доход, – распинался он. – Сюда люди идут на спектакли, а вовсе не за тем, чтобы покушать.

– Фелипе, посмотри какая стала теперь красивая улица! Многим приятно будет просто погулять здесь и для этого публика будет приходить сюда намного раньше до начала спектакля. А кто-то захочет провести время, сидя с друзьями за ресторанным столиком, любуясь прекрасными окружающими видами улицы, – привела свои доводы Паулина.

– Я всё равно не думаю, что таких наберётся много.

– О чём мы спорим? Время покажет. Я нашла хорошего повара, он продемонстрирует своё искусство и, я надеюсь, посетители это оценят.

– Дай-то бог, Паулина, чтоб всё получилось по-твоему. Разве же я против? – предупредительно соглашался Фелипе с кислой миной на лице.

И вот наступил день открытия кафе «Лилия». Администратором хозяйка назначила друга своего мужа – Фернандо Гонсалеса, испанца по национальности, но родившегося и воспитанного в Чили. Фернандо был малый «себе на уме», печать нескрываемой самовлюблённости застыла на его самодовольной физиономии, будто он до конца познал смысл жизни. Поваром стал какой-то дальний родственник Паулины – молодой чилиец Себастьян, невозмутимый, легкомысленный брюнет с прыщеватым лицом. Ещё были официантами однокурсники Кристобаля: белокурый немец Карло, худой длиннолицый полуангличанин Флако и чистокровный индеец Сэпи. Марину хозяйка заведения пригласила работать мойщицей посуды, и чтобы после закрытия кафе она производила там уборку.

На презентацию кафе собрались: Паулина, я, Мигель, персонал кафе, Фелипе с Андреа. Пригласили Хосе-Мигеля и нескольких актёров. Присутствующие произнесли добрые пожелания, и выразили надежду в том, что заведение будет процветать. Было видно, что все от души приветствуют рождение кафе: вот теперь будет где спокойно посидеть с друзьями, отдохнуть, обсудить текущие дела или просто покушать. Мероприятие прошло весело, в дружеской обстановке доброжелательности, общности интересов.

– Дорогая сестра! Желаю тебе успехов на ниве ресторации. Пусть будет удачным твой бизнес! – пожелал мой патрон.

– Спасибо, спасибо! – чопорно чокалась со всеми счастливая хозяйка пищевого заведения. – Но давайте не забудем и о Мигеле, благодаря которому так красиво оборудовали «Лилию». И особенно я благодарна Владиславу. Это он добился, чтобы наша улица обрела такой привлекательный вид.

– Да-да! – подхватил мой шеф. – Влади, я теперь прямо не узнаю свою улицу. Я так рад, что ты работаешь у меня.

Хосе-Мигель подошёл, обнял меня и, чокнувшись, мы выпили. Хорошо я чувствовал себя здесь, уверенно. Эти некогда чужие мне люди, стали такими близкими, понятными, желанными. Совсем не ощущалось, что нахожусь на чужбине, вдали от своего народа. Именно в такие моменты понимаешь, что род человеческий ведёт своё начало от единых прародителей – Адама и Евы, осознаёшь, что наша цивилизация уникальна и Земля – наш общий дом. Становится очевидной абсурдность существования всех этих искусственно возведённых локальных образований – государственных разграничений в мире.

Итак, с завтрашнего дня кафе впервые откроется для публики. А сегодня, по окончании презентации, моя команда в составе жены и дочери закатила рукава и приступила к уборке. Мы обретали навык работы на новом месте, ибо теперь и Марина имела свой рабочий контракт в кафе, а все работы мы привыкли выполнять вместе всей семьёй.

***

Шеф попросил меня по возможности помогать Паулине. Да это и понятно, сестра всё-таки. Но он заметил при этом, что основное моё дело – это всё же трудовое соглашение, заключённое с ним.

Хосе-Мигель так и сказал:

– Влади, работу, которую тебе поручит Паулина, она сама и будет оплачивать. И если у тебя найдётся время от основной работы – можешь трудиться ещё и у неё.

– Хорошо!

– И ещё. Ты эффектно выглядишь, и я специально поручил дону Хавьеру, чтоб купил тебе хорошую дорогую униформу французского образца. Она тебе очень идёт. Это заметили и Паулина с Фелипе. Ты должен постоянно теперь быть одет по форме, наглажен и выбрит. Ты мой представитель здесь. Публика должна всегда видеть тебя красивым, аккуратным и подтянутым.

– Буду стараться!

– У тебя это хорошо получается, просто я напоминаю, чтобы ты чувствовал ответственность, возложенную на тебя.

Являясь смотрителем улицы, я теперь не стыдился за порученную мне территорию. Всё было здесь ухожено, обновлено, содержалось в чистоте и порядке. Теперь и моя внешность, безусловно, соответствовала окружающему виду. Я сам стал, как бы, неотъемлемой частью местного пейзажа. Без меня уже не могли обойтись при решении многих вопросов на улице Чукре Мансур. Обновленная, ухоженная и благоустроенная территория стала привлекать в театр всё больше публики. Уже и иностранные туристы, приезжающие на экскурсию в дом-музей чилийского поэта Пабло Неруды, расположенный по соседству, устремлялись на нашу территорию и здесь постоянно щёлкали их фотоаппараты. Однажды был такой случай. Ко мне подошла группа английских туристов и один из них на ломаном испанском стал живо расспрашивать об улице:

– Сеньор, почему эта улица носит такое странное для Чили название?

– Давным-давно одна семья арабских шейхов, потерпев поражение в какой-то там их войне, вынуждена была бежать в Чили. Состоятельная семья купила эту улицу и поселилась здесь. Кстати, и сейчас потомки той семьи владеют улицей. Они-то и дали ей имя своего предка, геройски сражавшегося в той давней войне, – врал я с серьёзным видом развесившим уши английским лохам.

– А вы случайно не знаете, сеньор, знаменитый поэт Неруда гулял ли по этой улице? – интересовался другой турист с горящим взором.

– Конечно, конечно! Он здесь черпал вдохновение и частенько засиживался вон в том кафе, – меня понесло и я указал туристам на «Лилию», в надежде привлечь хоть одного лишнего клиента для Паулины.

– А не могли бы вы показать где он обычно сидел и что заказывал? – засуетились поклонники знаменитого стихотворца.

– Легко! Пойдёмте.

Вся группа в два десятка человек потянулась за мной, заинтересованно расчехляя фотоаппараты.

А я с азартом хищника, учуявшего добычу, продолжал нагнетать страсти:

– Неруда любил пропустить здесь стопочку-другую рома «Бакарди».

– Но позвольте, я слышал, он не был приверженцем алкоголя! – обиженно заметил один из знатоков биографии поэта.

– Кажется я перебрал, заврался! – ужаснулся я про себя, но тут же нашёлся.

– Да-да! Он не уважал алкоголь и потреблял его очень умеренно. Но в этом кафе иногда позволял себе пропустить стопку-другую…

Вся группа просочилась за мной в пустующее кафе и предводительствующий нетерпеливо спросил:

– Так на каком месте сидел Пабло Неруда?

– А там, в углу у окна, – указал я.

Засверкали вспышки фотоаппаратов, запечатлевая исторически важную деталь. А на том месте, как раз, восседала Паулина. Она ничего не понимала, глупо моргала глазами, застигнутая врасплох от неожиданности, и недоумевала: отчего вдруг такое внимание к ней?

А гости тем временем стали рассаживаться за столики и делать заказы. Каждый не преминул в солидарность с поэтом отметиться стопкой «Бакарди»…

А потом хозяйка «Лилии» расспрашивала меня:

– И как это ты, Влади, ухитрился привести в кафе столько иностранцев?

– Да, ничего особенного! Они сами напросились, – самодовольно ответил я и рассказал, как было дело.

Смеялась Паулина до слёз, до изнеможения… А я при этом поистине испытывал удовлетворённость кота, притащившего дохлую крысу хозяйке. Потом она всем много раз пересказывала эту историю. И была довольна тем, что я таким образом привлекаю большее количество посетителей в её кафе, да, к тому же, иностранцев – а это обстоятельство поднимало статус заведения в глазах местного окружения.

Пусть Фелипе лопнет от зависти!

***

Сергей так и работал со мной на парковке автомобилей. Но он своей неопрятностью, грубым обращением с окружающими не снискал себе здесь популярности и его особенно не жаловали. Иногда нас на рабочем месте посещали наши соотечественники.

– Эй, Владик! – услышал я вдруг донёсшийся откуда-то из глубин улицы пьяный голос художника Евгения. Было многолюдно, разодетая публика вальяжно прогуливалась в ожидании начала спектакля. Все здесь привыкли ко мне, знали меня, и восхищались моей блистательной по их понятию внешностью. А тут какой-то нетрезвый потрёпанный незнакомец орёт на непонятном языке, привлекая к себе внимание. Я попытался сделать вид, будто бы не заметил его и попробовал улизнуть. Но стоящий у входа в «Лилию» Себастьян обратился ко мне:

– Влади, этот человек, кажется, зовёт тебя. Он твой друг?

Делать было нечего и я остановился, но с досадой заметил:

– Какой там друг. Просто, тоже русский…

А Евгений, непринуждённо размахивая полупустым картонным пакетом дешевейшего чилийского вина, которое употребляют лишь нищие индейцы, устремился ко мне со счастливой миной на физиономии:

– О, как я рад тебя видеть!

Вся публика с нескрываемым любопытством разглядывала как затрапезного вида пришелец радостно заключил меня в объятия.

Я только смог выдавить из себя кисло:

– Как твои дела?

– Всё отлично, Влад! Я нашёл хорошую работу и вот теперь гуляю! Мне хорошо платят. Теперь я богат…

– Оно и видно… – скептически молвил я. – Ты хоть бы поприличней приоделся, когда приходишь сюда.

– А что? Мне удобно в этом, – художник картинно развёл руками.

Засаленные и пузырящиеся на коленях штаны, выбившаяся из-за пояса пола рубахи и заляпанные грязью ботинки красочно характеризовали его стиль одежды. Да! Знакомство с подобными личностями наносило значительный ущерб моему имиджу в глазах окружающих. Но делать было нечего – факт свершился. И я терпеливо сносил событие с покорностью верблюда, уныло бредущего по раскалённой пустыне.

Однако, мой истязатель совершенно не ощущал действительность. В порыве нахлынувших чувств, он пожелал угостить и меня из своего пакета:

– Хочу с тобой выпить, Владислав!

– Ну-ка, дай мне стакан, индеец, – высокомерно потребовал пьянчужка у Себастьяна.

Чилиец услужливо вынес ему из бара хрустальный бокал. Евгений дрожащей рукой стал наполнять для меня посуду. Это уж было слишком! Я резко повернулся и, с грацией английского королевского дога, пошёл прочь.

А в догонку понеслось:

– Что, брезгуешь выпить со мной?.. Пошёл ты тогда… зажрался…

Кое-как Сергей выпроводил его. А я для себя тогда подумал:

– Правильно говорил Саша Горелов, что зря я привечаю у себя всех подряд соотечественников. Круг русскоязычных здесь столь разношерстный, что трудно ручаться за адекватность действий каждого из них.

Надо быть более осторожным в выборе приятелей!

***

Я зашёл домой пообедать. В прихожей запнулся о какие-то вещи: чемодан, сумка, мешок. У нас в доме была гостья. Она сидела с Мариной на кухне и о чём-то темпераментно повествовала. Женщине было на вид лет пятьдесят, и она была чрезвычайно худа, морщиниста и неопрятно одета. По её измождённому лицу обильно текли слёзы, тётка нервно теребила край своей выцветшей кофты.

– Владик, садись к нам, послушай, что тут Татьяна рассказывает, – позвала меня Марина.

– Добрый день. Я рад познакомиться, – устроился я за столом. – Что тут произошло?

– Я Марине уже рассказала о том, как со мной обошлись здесь, в Чили, наши русские люди. Вот послушай, Владислав, – обратилась ко мне Татьяна.

– Рассказывайте, я внимательно слушаю.

– Приехала я с дочкой в Чили из Аргентины. Никого здесь не знаю. Денег нет. Какие средства привезла из России – всё потратила на жизнь в этой проклятой Аргентине. И пришлось нам жить там в картонной ко