ГРАЖДАНИНЪ

сообщество литературных сайтов альманаха "гражданинъ"

Share on vk
Share on telegram
Share on facebook
Share on odnoklassniki

Багряные облака

Сбитый под Ханкалой вертолёт Ми-26 положил начало противостояния рядового Михаила Лукова с обозлёнными чеченской войной сослуживцами. Нежелание брать на себя бремя смертоубийства и вписываться в негласную систему рабского подчинения дали герою карт-бланш на свержение тиранов, но их слишком много, и их вера в отличие от христианских убеждений Лукова крепка, как никогда. Дедовщина, достигнув своего апогея, вытеснила смельчака за пределы части, заставив скитаться в окрестностях места крушения вертолёта, а затем, с остановками в госпиталях и больницах, довела до пересыльного пункта, где солдат средь бела дня отдавали в рабство.  Герой с ужасом осознал, что смерть, которую удалось обмануть, отныне преследует его. Он волей случая выжил, попав в другой вертолёт. А должен ли был? Погибшие солдаты не хотели, чтобы ему повезло там, где они проиграли…

Сумеет ли Луков найти единомышленников, не желающих подчиниться законом войны, пройти через все круги ада и остаться собой, а самое главное – выживет ли?  Об этом и предстоит узнать читателю из автобиографического романа Максима Жукова «Багряные облака».

 

Глава 1. Накануне отправки.

 

Это там, на свободе, легко быть хорошим. Там можно всю жизнь прожить и никто не узнает, кто ты есть на самом деле. А вот когда жизнь эта загонит на самую верхнюю точку, тогда и видно станет…

                          Закир Дакенов, «Вышка».

 

Багряное скопище облаков под козырьком сторожевой вышки готово было обрушиться на тех, кто планомерно выбивал пыль из пятнистых засаленных рубищ. Агрессоры действовали наверняка. Не жалея сил, с оглядкой на караульного, они поливали свинцовыми пулями слов жалких никчёмных солдат в безликой подменке. В перерывах между очередями раздавались пинки. Новобранцы скулили и глазами бездомных котят шарили по безликим окрестностям танковой учебной части, напоминающей свалку – повсюду ржавели покрытые инеем танки, ЗИЛ´ы и прицепы, по которым сновали любопытные кошки – единственные неравнодушные свидетели беззакония.

− А ну, сюда идите, паскуды! Ползком, ползком, я сказал! – с коварной ухмылкой нагнетал обстановку здоровенный детина. Его товарищ в маске добродетеля пытался выгнать «котят» на свет божий. «Кис−кис» − говорил он, шепелявя беззубым и перекошенным от агонии ртом.

Детина с ручищами, как у боксёра, разразился громоподобным хохотом, тем самым вывив из отупения караульного, и тот передёрнул затвор автомата. Немая сцена продолжалась минуту. Озверевшие, пьяные вусмерть солдаты лишились всех своих масок. Неведомый кукловод сдёрнул их по первому требованию, обнажив нежно розовые прыщавые лица младенцев, перекрученные через мясорубку внутриармейских законов.

− Назад, суки! – почти прорычал караульный. Ему надоело мириться с «законами» и он пошёл нарожён. – Ещё один шаг и всех положу! – выкрикнул он в прохладу раннего утра.

− Ты в своём уме, дурень? – спросил борзо «боксёр».

− Я то в своём, а вот вы…

Окончание фразы потонуло в нудных клаксонах машин. Мать включила на полную громкость стопотопный чёрно-белый ещё телевизор, а сестра с ней заспорила о выборе телеканала. Как я понял, передавали срочный репортаж из «горячей точки». Стало быть, то что творилось сейчас на Кавказе, ей не безразлично. Как впрочем, и мне. За ходом второй чеченской войны  я следил тщательно – всё-таки меня призывали в армию в 2001 году, когда активные боевые действия уже не велись, но контуженых и раненых не убавлялось, я уже не говорю про убитых. Некоторые ребята не возвращались по другой причине – чеченские криминальные структуры безнаказанно делали бизнес на массовых похищениях людей. Регулярно происходили захваты заложников с целью выкупа – как официальных российских представителей, так и иностранных граждан, работавших в Чечне, то есть журналистов, сотрудников гуманитарных организаций, религиозных миссионеров и даже людей, которые приезжали на похороны родственников. Отец, прекрасно понимая, куда клонит ветер, записал меня в школу «Добровольного общества содействия армии, авиации и флоту», где я успешно освоил азбуку Морзе, собрал все необходимые медицинские справки и только после этого вернулся к любимому делу, а именно – к живописи.

– В связисты пойдёшь, – успокаивал он, попутно делая кистью размашистые маски на курчавом от сырости ватмане. – Это самая романтическая профессия, не считая, конечно, умения рисовать, − отец сделал два шага назад и, не отрываясь от своей работы, задумчиво произнёс, − благодаря художественным навыкам я горя не знал в отличие от одногодок. Но потом, когда с тёплого местечка пришлось потесниться, на своей шкуре прочувствовал всё, что высмеивал в настенных газетах. Хорошо, что до армии помимо «художки» окончил курсы на телеграфиста – это помогло избежать большинства нудных нарядов, муштры и подёнщины. Согласись, лучше сидеть в радийке, принимая шифровку, чем драить полы или околачивать тумбочку дневального.

– Но это же скучно…

– А ты хочешь под пули?! – с пол оборота завёлся отец. – Твоих старших друзей определили в Чечню в самый разгар боевых действий. Один вернулся раньше срока – вон, ходит, как неприкаянный.

Никто к этому парню не испытывал особых симпатий, предпочитая обходить стороной, только я с ним здоровался, пытаясь заглянуть в пустые глаза и понять, что за сила лишила беднягу былой тяги к жизни. Злую шутку сыграли с ним дни предельного напряжения физических и душевных сил, дни соприкосновения со смертью, после которых человек уже не может оставаться прежним и всё оставшееся время после тяжёлой  и опасной службы находится под воздействием мыслей о хрупкости бытия.

От волнения я не знал, куда деть глаза. На стене висела прекрасная картина отца с зимним пейзажем. Под ней я и остановился, чувствуя, как на душе становится легче.

– Ты смотри у меня, сам в эту заварушку не лезь. И запомни – боевые столкновения, теракты и операции спецслужб активно происходят не только в Чечне, но и на территории Ингушетии, Дагестана, и Кабардино-Балкарии.

Отец почти слово в слово повторял за диктором в телевизоре. Работник выглядел испуганным, точно читал текст не на фоне мирно-голубого экрана, а на развалинах Грозного. До меня доносились только отдельные фразы: «солдаты срочной службы соглашаются служить на территории Чечни…»  «…рвутся туда, где могут убить…» «…за медалью, машиной, для того, чтобы помочь больным родственникам или же испытать себя, сменив обстановку…»

– Мне тоже не помешает развеяться.

Холст пропорола чёрная полоса.

–  Да ты в своём уме, стихотворец? – отец в сердцах сбросил со стола тетрадные листы с моими сочинениями. – Я корю, что не брал тебя, когда выезжал на Урал или в Сибирь. В детстве ты часто болел и не раз был при смерти. Мать всегда переживала за твоё здоровьё, потому и настаивала, чтобы я отправлялся в командировки один. Рисовал там и днём и ночью, не чувствуя усталости. Правда, в темноте водорастворимые краски тускнели, а маслом я рисовать не мастак. Ещё с художественной школы работал карандашом или гуашью, но картины всё равно получались живые, не то, что эта мазня! – отец покосился на полотно, которое я созерцал.

Он изобразил одинокую сосну на обрыве. Накренив макушку и опустив крепкие ветви под тяжестью свалившегося на неё снега, она как бы выражала свою покорность и готовность вынести тяготы уединенной жизни. Холодная синяя гамма точно передавала мороз зимней ночи, заставляя при взгляде на нее зябнуть.

– Тебя отправляют служить зимой. Мы с матерью волнуемся. Собрали тёплые вещи, но застраховать от болезней, понятное дело, не можем.

На полу, сверкая позолоченными пряжками, красовался откормленный  чемодан с толстой тёпло-коричневой шкурой.

– Лет двадцать прошло, а до сих пор, как новенький, – похвалил отец, оглаживая его, как преданную собаку. – Глянь, вроде ничего не забыли.

Пошарив в боковом кармане, я наткнулся на что-то острое. Одёрнув руку, с тревогой посмотрел на чемодан, но тот понуро хранил свою тайну, и пришлось снова продолжить поиски, на этот раз уже более осторожно. На свет появилась россыпь орденов и медалей, тусклые знаки отличия и военный билет советского образца.

– А я грешным делом подумал, что потерял их во время ремонта, – он порадовался моим находкам, попутно созерцая цветастые обои и свежеоштукатуренный потолок с витиеватой люстрой, в форме и цвете которой чувствовалось что-то воздушное и утончённое, словом – ангельское. – Награды сейчас лежат в семейных архивах и редко видят свет Божий, – продолжал отстранённо отец, переводя рассеянный взгляд на меня, – традиция их одевать на праздничные мероприятия в последнее время угасает, но портреты отцов-фронтовиков и «Георгиевские ленты» до сих пор, что называется, «в строю». Ветераны, в своём большинстве, уже никогда не услышат: «Фронтовики, наденьте ордена!», не выйдут на площадь, не услышат победного марша и нам, чтобы быть достойными их, следует напоминать об их подвигах и мужестве. Да и сами мы должны уметь постоять не только за себя, но и за родину.

Слова отца задели за живое, возможно, именно они избавили от душевных терзаний. Внесли понимание, что я должен продолжить добрую традицию – прадед служил, дед, отец, настала моя очередь.

– Только не подумай, что я уговариваю тебя пойти в армию. О ней приятно вспоминать, уже когда всё позади. Когда вернулся домой с твёрдой уверенностью, что там тебя ждут. Я с этим вот чемоданом, – отец не удержался от того, чтобы снова не пройтись по нему рукой, – взял тебя на руки и переступил порог. Попросил не шуметь. Дома играло радио – спокойная фортепьянная композиция. Мать перебирала вещи, сидя в зале, спиной к прихожей. Мы зашли к ней. Я всегда, когда мы не находили общий язык и она, обиженная, отворачивалась, подходил и легонько трогал за плечо. Удивительно, но ты опередил меня, когда я хотел проделать то же самое и она, как потом призналась, сразу поняла, что я дома.

Остальное, хотя и туманно, я сумел по крупицам восстановить: сначала появились соседи, затем родители отца, а к вечеру приехали дальние родственники. Подарки приносили только виновнику торжества, хотя каждый гость, так или иначе, выказывал мне знаки внимания. Втянув голову в плечи, я ходил хмурый, словно выпавший из гнезда совёнок и поглядывал на заставленный яствами стол. Меня угощали фруктами и конфетами, а сами в это время пили спиртное. Ближе к кульминации застолья, когда мать разбирала постель, приехал мой крёстный – отец Григорий. Потрепав по жидким волосёнкам и поцеловав в щёку, он вручил мне пакет с машинками и солдатиками, а бабушка, что стояла в прихожей и собиралась домой, вспомнила про детский набор для рисования, который впопыхах забыла подарить. Взрослые, увидев, как я засветился от счастья, принялись спорить, что же я выберу. «Если возьмёт альбом и краски, пойдёт по стопам отца, а если потянется к солдатикам, наверняка, отправится армию, возможно, даже станет профессиональным военным». Кто-то резонно возражал: «Он же ребёнок, конечно, выберет игрушки». Но результат всех удивил: построив солдатиков в ряд и грозно потребовав от них вести себя смирно, я открыл альбом и взялся переносить на бумагу грозное войско.

Светлые воспоминания захлестнули меня с головой, но отец планомерно, с нажимом вырывал из них, с каждым словом напоминая о том, какие суровые испытания предстоят:

– Самое страшное – это безбожие, в частях нет икон, но молиться тебе никто не запрещает. Мы с твоим крёстным считаем, что от этого все проблемы. Ни дисциплина, ни наказания не избавят от разгильдяйства и дедовщины. Я ещё раз настаиваю не высовываться и не лезть на рожон. Идёт война – информационная, сетевая, духовная, и линия фронта пролегает через наши сердца. Так что не выказывай слабых сторон и не хвастай, что обращён в православную веру. Держись товарищей и будь бдительным. Помни – ты у всех на виду. Забьёшься в угол и останешься один – пропадёшь.

Один… Одиночество… Я снова бросил взгляд на картину, и все остальные слова превратились в тягучую массу разрозненных звуков. И в ней – этой массе – мне почудились строчки стихов. Легонько выстукивая ладонью по колену, чтобы не потерять ритм и, главное – смысл приходящего на ум стихотворения, я стал проговаривать:

 

Двадцать три человека числят в живых

Из шестого отсека вспоминают родных

Кончается воздух в подводной тюрьме

Нет сил качать воду, не вернуться к семье…

 

– Опять сочиняешь? – стараясь унять недовольство, поинтересовался отец. – С детства витаешь в облаках. Я в твои годы уже был женат и квартиру имел.

– И по городам поездить успел…

– Ты прав. До военной службы меня судьба, куда только не бросала. Сейчас вспоминаю те беззаботные деньки и понимаю – зря не вёл записи. А ведь был талант к сочинительству, да весь вышел в изобразительное искусство. Ты вот мою картину взглядом баюкал и наверняка думал, почему я природу рисую. Скучаю я сын по поездкам, по приключениям. Вижу и в тебе это есть, только учти, армейские приключения – если они выпадут на твою долю – не сравняться со всеми другими.

И слова отца подтвердились. Где я только не побывал: и в Ростове, и в Миллерово, и в Волгограде и даже в столице донского казачества – Новочеркасске, где к верующим относились тепло и радушно. И что самое интересное, теперь, когда меня везли служить практически домой, я чувствовал – приключения ещё только начинаются…

 

Глава 2. Другие служат, и я как-нибудь…

 

В туманно-серые, замутнённые окна вагона врывался тёплый, наполненный благоуханием зелени, ветер. Подставив лицо под его настойчивые порывы, я стоял у раскладного столика и с тоской взирал на родные просторы. Низкие грозовые тучи преследовали нас, прячась за неказистыми постройками и почерневшими от времени деверьями. Когда-то здесь, возле железнодорожного полотна, тянулись лесополосы. На равнине, которую сейчас проезжали, сохранилось немало огромных деревьев. Точно богатыри, глядели они, сняв шапки, в широкий простор, упрямо не желая покориться старости. Некоторые из них низко склоняли кроны к железной дороге, словно прислушиваясь к знакомым напевам. Из магнитофона доносились советские песни. Их патриотический настрой наводил на размышления о напряженной, строгой жизни, тяготах и тревогах. Меня из Волгограда везли служить в часть где-то под Астраханью двое сопровождающих – старший сержант в измятой тельняшке и лейтенант, застёгнутый не смотря на духоту на все пуговицы. Оба выглядели так, будто выиграли в казино. С жаром шутили, чокались чаем и нарочно шульмовали за игрой в «дурака», чтобы вызвать в свой адрес порцию словесных пощёчин. Изредка они бросали на меня вопросительные взгляды. Им, видимо, не нравилась загнанность, с которой я смотрел, не переставая, в окно.

– Солдат, может, песни не нравятся? – забеспокоился офицер.

– Всё нормально. Просто залюбовался природой. Узнаю родные места, – с удовольствием потянулся я и представил, как скоро стану частью всей этой безмятежной идиллии.

В дальнем конце вагона показался рослый мужчина в синих с малиновым кантом брюках и в белой майке навыпуск. Он спросил лейтенанта, не сыграет ли тот с ним в шахматы.

– Да рады бы, товарищ полковник, но нам скоро выходить. К тому же сопровождаем солдата.

– А куда его?

Офицер что-то прошептал.

– И ему не сказали? – удивился полковник. Он, слегка покачиваясь, направился к выходу, лениво, с оттяжкой, предупредив: – Через остановку будем в Астрахани. Не пропустите.

У меня от волнения перехватило дыхание. Сопровождающие, как назло, затеяли спор, кто из них первым выйдет на станции. Никто не хотел уступать. Их эмоциональные жесты и выкрики мешали насладиться счастливым моментом встречи с родным городом.

– Идите вдвоём, – не выдержал я.

Они уставились с таким видом, будто я совершил непростительный проступок. Офицер удивленно спросил:

– Ты что, забыл, что запрещено оставлять тебя одного?

– Но мы почти приехали. Где находится часть?

– Так, так,– заулыбался старший сержант, – за три месяца службы ты ничуть не изменился. Разве не помнишь, как насолил командованию?

– Я рассказал ему правду.

– До твоей правды у командира полка была образцовая рота связистов.

– Он просто не замечал дурного всевластия «стариков», ограничиваясь тишиной и порядком.

– Ты, брат, говоришь разумные вещи,– признал старший сержант, выхватывая наручники и пристёгивая меня к железной ножке стола.

– А это зачем?

– Чтоб не сбежал, – сухо процедил лейтенант, оглядываясь на полусонного мужчину, ехавшего с нами в вагоне вместе с женой и маленьким сыном. – Открою секрет, служить тебя отправляют не домой – размечтался – мы едем в Чечню, парень. И, если не ошибаюсь, в Борзой.

Столь неожиданный поворот ошарашил меня. Я испуганно посмотрел на наручники, несколько раз дёрнулся, сметая со стола пустые тарелки и пластиковые стаканчики. Магнитофон зашелестел зажёванной плёнкой. Раздался протяжный гудок. Вагон ощутимо тряхнуло. Монотонный голос проводницы предупредил, что близится остановка, а я всё ещё отчаянно пытался освободиться.

– За что? Почему не предупредили? Не спросили, а вот так, силком на войну меня тащите?

– Какая война? – деловито поинтересовался офицер, – она давно кончилась. Официально боевые действия в Чечне не ведутся.

– А на самом деле? – спросил я с надеждой.

– Увидишь.

Они взяли с собой спортивную сумку и заторопились к выходу. За ними поплёлся и тот самый полусонный мужчина, оставив семью присматривать за вещами.

– Вы на рынок? Может…

Но меня не захотели слушать. Оставили одного. Впрочем, нет – в вагоне остались женщина с малышом. Мать держала на коленях маленького мальчика и пальцем показывала ему что-то в окно. Положение у меня было сложное, можно сказать – унизительное. По окончании миллеровской учебки командир справлялся у нас, «молодых» бойцов, хотим ли мы продолжить службу в горячей точке.  Я, следуя советам отца, наотрез отказался. Потом, после распределения в Волгограде, меня снова спросили относительно Северного Кавказа. Я вновь запротестовал, чувствуя, что неведомые силы буквально подталкивают окунуться в водоворот боевых действий. Сколько можно им сопротивляться? Два – три раза? Скорее уж три – Бог любит Троицу.

«Может, поднять шум, пожаловаться, но кому?». Я оглядел пустующий вагон и остановился взглядом на женщине.

– Вы из Волгограда?

Она отрицательно повела головой.

– А я из Астрахани. Меня Михаилом зовут.

– Татьяна Владимировна.

Мы разговорились. Я рассказал о суровой природе маленького городка Миллерово, где находилась моя танковая учебная часть, о том, как в годы Великой Отечественной войны город был оккупирован немецко-фашистскими войсками и что на его территории раньше располагался лагерь для советских военнопленных.

Татьяна слушала внимательно, изредка одёргивая сына, который играл с пластмассовым вертолётом.

– Слышала, вас отправляют в Борзой?

В голове промелькнуло: «Сейчас самое время  написать письмо родителям и попросить попутчицу опустить его в почтовый ящик».

– Самым опасным там считаются перелёты. Муж сказал, в этом году сбили два вертолёта. В феврале из-за плохой погоды упали две вертушки. Война на Кавказе приобрела классический партизанский характер. Многие отряды боевиков, пережив зиму 2001-го, перешли к активным действиям. Атаки на колонны, подрывы и налёты на лагеря военных – всё это происходит с удручающей регулярностью. Мне, как матери, тяжело это осознавать – столько солдатиков гибнет…

– А мне сказали, войны уже нет.

– Милый мой, да они тебя не хотели пугать…Ты ведь юный совсем, впечатлительный. Небось, ещё и стихи сочиняешь…

− Ну, вообще то…

Я постарался вспомнить, что-нибудь про любовь, но ни одно стихотворение не ожило  в моей памяти – будто каждая строчка знала, что ничего путного из этого не получиться.

Татьяна между тем снова обратилась к словам мужа. Похоже, она его очень любила, раз так точно цитировала:

− Когда подписывали бумаги об окончании военных действий, высшим чинам казалось, что с Чечнёй покончено. Крупные силы боевиков полегли в Грозном и Комсомольском. К тому же, ваххабиты не контролировали ни один аул, их небольшие отряды повсеместно сдавались в плен.

– Но не всех ещё перебили, как я понимаю.

– У чеченцев остался испытанный метод борьбы, отлично сработавший в предыдущую компанию – как там мой говорил?  Ах да – партизанщина!

Она сделала на последнем слове акцент и, помолчав немного, добавила:

– И первые месяцы оказались только кровавым прологом к настоящей войне. Я тебя понимаю. Никто не хочет отправляться туда, да и я не хочу. Мы живём на приграничной территории, рядом с Моздоком. Там, конечно, относительно спокойно, но всё равно – далеко не лучшее место для воспитания сына.

Меня одолел стыд за собственный страх. «Что ж я распереживался, как девочка? Вдруг не всё так ужасно, как я себе мысленно нарисовал? Отец бы меня пожурил, да и дедушка тоже. «Чтобы быть достойными их…» − вспомнил я фразу родителя и успокоился, заверив себя: «Ерунда всё это. Другие служат, и я как-нибудь…»

 

Глава 3. Приехали? Да, приехали…

 

Я не знал, как выглядит Кавказ и что он собой представляет. Мне казалось, на очередной остановке нас встретят военные патрули с собаками, танки в облаках гари и копоти, выстрелы и окровавленные потерянные солдаты с бессмысленными просьбами о помощи. Быть может, высоко в воздухе пронесутся вертолёты и сразу послышатся отчаянные, наполненные драматизма крики «ложись». А дальше − взрывы, взрывы и взрывы… Но всего этого не последовало. Нас окутала тишина и далёкие голоса солдат, будничные, мирные офицерские команды и запоздалый скрежет колёс. А за ним – грохот  тяжёлых составов и снова – затишье. Прохладный – второй по численности населения город Кабардино-Балкарии встретил нас порывистым ветром и клочьями облаков, сквозь которые с трудом пробивался подернутый пеленой бледный диск солнца. К железнодорожной станции поезд подъезжал неторопливо с оглушающим гулом, в котором тонули голоса солдат, занятых распределением на отдельные команды. На многих красовалась нарядная форма. Я наблюдал за ними из окна поезда с долей зависти и тоской – ведь их отправляли домой.

Мои попутчики засобирались.

– Ну, вот и приехали! – подмигнул мне старший сержант и, взяв у лейтенанта ключ, снял с рук стальные оковы. – Готов воевать? – к нему явно вернулась былая весёлость, а вот я чувствовал себя предгрозовой тучей. Обычно мягкий и нерешительный я вдруг сделался монолитным слитком бетона с проржавевшей сердцевиной внутри.

– Посмотрим, – процедил я сквозь зубы, закидывая за спину вещмешок с намерением при первой возможности им оприходовать первую же наглую рожу – а таких тут было хоть отбавляй. На ступеньках вагона я остановился, вглядываясь в колыхание зелёного солдатского моря.

– Ну, чего замер? Вперёд! – прогремел рассерженно лейтенант, слегка подтолкнув меня. – Путь предстоит долгий. Надо будет…

– Что-что? – переспросил я офицера, оттесняемого солдатами в сторону капитана со списком. Раскрасневшийся командир громко зачитывал фамилии военнослужащих. Порой ему приходилось кричать, покрывая раскатистым эхом бритые головы призывников. В ответ те выплывали, словно буйки из стихийного коловращения  пенопластовых поплавков и с трудом тянули нестройные руки, от чего казалось, что подсчитывают утопающих.

Кое-как мы протиснулись к газетному киоску.

– Так, стой здесь. Никому ничего не одалживай, следи, чтоб не стащили чего. А летёха где? – раздражённо спросил старший сержант и с разбитным сельским говором проворчал: «мать его за ногу…». Он, конечно, боялся получить свежеиспечённого «леща» и потому вертел головой, как ненормальный – а вдруг лейтенант где-то поблизости уже готовит «подлещика»?

– Не знаю. Он говорил, что ему здесь что-то понадобилось.

– Как? – сопровождающий уставился на толпу – уже смылся? Наверное, жену повстречал. Но в любом случае, ему нужна местная мотострелковая, а нам…

Мы зашли в приземистое здание станции и в нерешительности остановились.

– …предстоит найти нашу команду из двадцати трёх человек, − устало выдохнул старший сержант. − Кстати, забудем формальности. Меня зовут Серёга,– он протянул мне жилистую руку. Рукопожатие оказалось крепким. «Где-то я видел этого крепыша с грустными глазами…».

– Серёж, а я тебя раньше нигде до Волгограда не встречал?

Застенчивая улыбка пробежала по его губам.

– Я из Астрахани, браток.

– Вот те раз! А почему не сказал раньше?

Но ещё до того, как он ответил, я и сам всё понял.

– Ты не лучшим образом показал себя в Миллерово. Помнишь, когда ваш призыв везли в учебку, «молодые» храбрились и песни пели? Я к тому времени год оттрубил. Мы с одногодками вас сопровождали. А потом «молодёжь» припугнули. Я в этом не участвовал, но всё видел. Как лютовали местные авторитеты…

– А у тебя всё происходило иначе?

– Я пошёл по другому пути. Уже через месяц перевёлся в «слоны», то есть в разряд тех, кто прослужил полгода. Правда, пришлось, помахать кулаками, а потом долго отстаивать свою точку зрения. Но это того стоило, уж поверь.

Сергей переменился в лице – к нам летел лейтенант. Вид у него был суровый.

– Ты что же, боец, ушами хлопаешь?

Я испуганно ощутил, что на спине не хватает привычной тяжести, от которой успел за время поездки отвыкнуть.

– Ну? Проморгал вещмешок?

– Да я…

– Видел я, как у тебя его увели двое цыган.

Лейтенант смерил меня презрительным взглядом, а Сергей, который только что пытался приободрить, больно толкнул в плечо.

– Оставь его, сержант.

Лейтенант привстал на носки, кого-то выискивая.

– И куда она подевалась?

– Видишь, я ж говорил, – шепнул мне Сергей.

Я решительно сунул в карман пачку сигарет, которой собирался с ним поделиться и с сожалением вспомнил, что вещмешком так и не воспользовался.

– Всё. Сами тут разберётесь, а я пошёл к жёнушке, – расправил усы лейтенант и, пожав нам руки, бодрым шагом направился к девушке. Она была легко и немного вульгарно одета: белое платье, сетчатые колготки, синие туфли на шпильках. И как она в таком виде протиснулась через бритоголовых? Наверное, у неё на лице читалось «я замужем». Ну – ка, ну-ка…Как я и думал. Ещё и с кольцом.  Девушка, посмотрев в нашу сторону, рассмеялась и одарила ясным приветливым взглядом.  От него у меня мурашки забегали по спине. На сердце в момент потеплело.

– Красивая, – присвистнул я с желанием к ней подойти и справиться насчёт смеха – наверняка, я показался нелепым в мешковатой засаленной форме, которую мне выдали в Волгограде, невразумительно брякнув: «Всё равно дадут новую…»

– Ты не обижайся, браток. Мать ещё со школы твердила, что характер скверный. Сельский я, понимаешь? У нас так – что-то не понравилось – сразу в торец. А пинки и зуботычины – это у нас за здорово живёшь.

− Так вот почему мы не познакомились раньше…

Сергей хитро мне подмигнул и повёл к группе солдат, рассредоточенных по бетонному полу станции. Они изнывали от скуки, бросая мрачноватые взгляды на офицеров. В особенности на тучного мужчину в военно-полевой форме необычной фиолетовой расцветки с видом человека, от решения которого многое зависит. «Обвиняя командиров в излишней медлительности – рассуждал я – мы не всегда задумываемся о том, что одно их неправильное решение может привести к невосполнимым потерям. Нас распределяют по командам с учётом характеристик – не все могут нести службу под канонады, и не все обучены навыкам ведения боя, даже постоять за себя не каждый сможет из этих «буйков», потому что, не смотря на единую форму, сделаны из разного теста. Единственное, что их объединяет – так это не свойственная человеку от рождения злость, она даёт силу даже таким необстрелянным птицам, как я. Но надолго ли? Пятнадцать минут и меня можно использовать, как подливу для пикантного блюда. Поэтому и кричат на нас, чтобы не расслаблялись. Заставляют ждать – значит, спешка тут ни к чему, она даже преступна, особенно, по отношению к тем, кто кладёт холостые патроны негодования в одутловатые полковничьи фигуры вроде этого «фиолетового». Такие стрелки, по своей сути, смертники. Пушечное мясо под эгидой скоротечного умозаключения в духе «бросаем всех штрафников на амбразуру врага». Так что спокойно, ребята, свою пулю схватить вы успеете…

 

Глава 4. За прегрешения прошлого.

 

Утром нас внесли в списки солдат, ожидающих отправки до военного аэродрома в Моздоке. Пассажирская платформа заполнялась свежеиспечёнными новобранцами, как будто специально взятыми из сатирического журнала «Крокодил». Их сгорбленные немного мешковатые фигуры, наслаиваясь друг на друга, создавали подобие единого организма, этого Змея Горыныча о трёхстах головах с хвостом до самого конца железнодорожного состава. Между шпал проглядывала не затронутая засухой трава. Жизнь пробивалась даже там, где её в принципе не должно быть. Также и люди, тянулись, словно эти ростки, к лучам  величавого светила, подставляя лица лучам подёрнутого дымкой солнца. По небу плыли большие серые облака, и, выстраиваясь в вереницу любопытных фигур, словно, зазывали сказочного змея на воздушные апартаменты. И хотя ветер вёл себя мирно – лишь изредка касался перрона, задевая обрывки бумаг и пустые пластиковые бутылки, в вышине он ловко перегруппировывал облака, а значит, оставался силён. И не ровен час, мог принести непогоду.

Мы устроились на каких-то ящиках. Сергей закурил.

– Война – это не дуэль и не фехтование. Ты никогда не можешь быть уверен, чья пуля сразила врага, кто ответственен за труп, на который ты напоролся и, отступая, стрелял. Конечно, если только ты не снайпер, он всегда видит, как падает жертва.

− Давай лучше поговорим о чём-то другом.

− Ты летал когда-нибудь на вертолётах? – сменил он тематику, затягиваясь едким дымом. И поскольку, я курил редко – обычно по праздникам – с отвращением перенёс лицо в сторону.

– Не приходилось, − вытолкнул я из себя, не желая надышаться этой отравой, но старший сержант решил устроить мне пытку – дышал дымом прямо как этот… Я вспомнил недавнее сравнение с солдатами и раздосадовано выпалил: − Змей Горыныч…

− Кто − я? – старшой смерил взглядом уличного торговца и, решив, что с меня нечего брать, успокоился. – Лейтенант говорил, что полёты типа божественны.

Я машинально нащупал нагрудный серебряный крестик.

– Не вижу в этом никакой святости.

– Ты верующий? – удивился Сергей.

– А что?

– Сам знаешь – не на курорт едем. Всякое может случиться. В Миллерово и в Волгограде спуску тебе не давали, потому что пошёл на рожён и нажил уйму врагов. Но каких, как ты − тихарей в Чечне побаиваются – кто знает, возьмёшь и стрельнешь в кого из своих.

− Но у меня нет здесь врагов.

− Ничего, скоро обзаведёшься. Стрелять то умеешь?

– Не очень, – признался я, жмурясь от солнечных лучей.

– Вообще-то я не просто так спросил насчёт веры. Считается, что таких людей тяжелее сломить. Они могут вытерпеть больше невзгод, но вот стрелять по живым мишеням, зачастую, отказываются.

− А я и не хочу никого убивать. Меня сюда сослали за прегрешения прошлого. Сам я не рвался в Чечню.

– Сюда редко кто рвётся, браток. В основном, чтобы запастись деньжатами к увольнению или вернуться героем.

– Или же контуженым пряником с одной извилиной в голове. До сих пор не могу забыть товарища, который вернулся раньше срока и ходил, как пришибленный по двору.

− Ты с ним разговаривал?

− Он не из болтливых.

− Ну, ничего, вернёшься из армии, он к тому времени отойдёт. Главное, не привязывай себя  мыслями к этому гаврику – а то и сам превратишься в него.

Порывистые гудки встряхнули Сергея. Он сунул мне свой вещмешок и направился к военным грузовикам. Один из водителей подошёл к солдатам, которые теснились около кузова и что-то горячо обсуждали, искренне удивился:

– Как вас тут много!

– На подходе ещё одна группа, – объявил майор из толпы.

– И как будем решать?

– Значит так, слушай и запоминай…

Водитель, недовольно ворча, внимал пояснениям майора. Сытое, лоснящееся лицо офицера выглядело до невозможности глупым.

– Ну что ж, – скрипнул зубами майор, оглядев солдат и окликнув водителя, – придётся топать пешком до Моздока. Путь не близкий, так что советую основательно подкрепиться. На все про всё у вас пятнадцать минут. Время пошло, – объявил он сиплым баском и постучал пальцем по стёклышку наручных часов.

В указанное время офицерский корпус занял машины. Солдаты выстроились в  неровную колонну. Автомобили обогнули станцию и показались только у переезда, к которому колонна вышла напрямик, через железнодорожные пути. Мы выбрались к грунтовой дороге, волнистой линией разрезающей степные просторы. Два военных грузовика с воем и скрежетом взобрались на сопки, затянутые пожухлой травой. Они неспешно проехали мимо нас, поднимая жёлтую пыль. Предстоял долгий и томительный переход.

Чтобы избавиться от скуки я решил помечтать, представляя, как буду примером для своих сослуживцев, с гордостью выполнять поставленные командиром задачи, несмотря на голод и на физические недомогания. Возникал резонный вопрос: «Зачем эта жертвенность? Не лучше ли, тянуть лямку невзгод наравне с остальными?». Я пристально посмотрел на ребят. Они были вспотевшие и измученные, окутанные с ног до головы въедливой пылью. Согнувшись под тяжестью вещмешков и скатанных бушлатов, солдаты шли молча, едва волоча ноги. Лишь изредка, кто-нибудь пытался завести разговор с соседом. В ответ слышались грубые отговорки. Люди, не выспавшиеся в поезде, томились от зноя, усталости, жажды. «Ну вот и ты шагаешь на равнее с остальными, хотя после полугода службы получил младшего сержанта. Тебя даже хотели сделать командиром отделения, но ты отказался, чтобы не отличаться от сверстников. А теперь что, захотелось вдруг выделиться? Взвалить на плечи больше других? Похоже, слова отца накануне отправки в армию для тебя пустой звук». После учебки в Волгограде я каждый день думал о матери и отце, о его родителях и том, что они не хотели, чтобы меня забирали служить вдали от дома. «Ты слишком слабый» – заверяли они, а я храбрился и принимал напыщенный вид. Зачем? Быть может, после разговора с отцом я получил дополнительные силы и уверенность. Его наставления были близки и понятны, но они не особо согласовывались с тем, с чем я столкнулся за время службы. Учебная танковая часть обернулась кошмаром. Каждый день казался проведённым в аду. Не зря на месте части во время Великой Отечественной войны находился лагерь для военнопленных. Что-то незримое, но пагубное и, возможно, даже заразное осталось. Я ощущал это всеми фибрами души, но боялся в этом признаться. Лишь в Волгограде почувствовал себя не заключённым, а солдатом – тем, кем и должен, по сути, являться. Короткий срок службы у волжских берегов пролетел незаметно. Июнь и Июль слились в одно целое, не дав толком разобраться с тем, что же я делаю – зачем выделяюсь и борюсь с несправедливостью. Складывалось ощущение, что всему виной гены. Мой прадедушка отбывал срок в Сибири. И я даже видел его, когда мне исполнилось чуть больше годика. Но, конечно, визита к прадеду я не запомнил, остались только воспоминания отца, дающие представления о том, как он боролся с давлением власти и несправедливостью со стороны завистливых бедных соседей. Они то и написали на него треклятую жалобу. Ни за что прадеда отправили в ссылку. А что если он знал, что меня ждёт непростая судьба, испытания, которые обязательно предстоит пройти с высоко поднятой головой? Если так, то и про Миллерово прадед мог знать, или хотя бы догадываться.

Эх, и угораздило оказаться здесь в разгар лета… Стоял знойный август. Солнце освещало голые сучья кустов и низкие, прижатые к земле, деревья. От жары спасали лишь облака – большие и хмурые, они преследовали нас всю дорогу. Иногда начинало моросить, и тогда я подставлял лицо под чуть тёплые капли дождя. Это было фантастическое зрелище: полторы сотни ребят в расстёгнутых рубашках, в мешковатых брюках, запылённых сапогах, практически в полной боевой выкладке взбегали на очередной пригорок и подставляли лица дождю, жмурясь по-детски. Сам майор, полусонный, в лёгких армейских ботинках сидел в кузове грузовика. Многие шутили, что он вот-вот вывалится из машины. Слышался смех, удары сапог в строевом марше и очередная бравая песня, помогающая выжить при переходе.

Рядом со мной бодро шагал весёлый парень. Широкий ремень с позеленевшей исцарапанной бляхой туго опоясывал его торс. Глядя на него, я невольно подтянул свой, повисший на животе, ремень.

– Слушай, долго ещё до привала?

Солдат вместо ответа спросил:

– Ты родом откуда?

– Из Астрахани.

– А я с Ростова. Жаль, что ты не земляк, сдружились бы. Как звать то?

– Миша,– ответил я, заправляя на ходу портянку.

– Саша Щербатов, – отрекомендовался сосед.

Я рассказал ему о нашем рыбном крае, природе, старинных купеческих домах, о кремле и, конечно, о тех, кто это отражает в своём творчестве, то есть о писателях и поэтах. Саша заулыбался – видимо, ему нравились подобные истории. С любопытством посмотрев на меня, он спросил:

– Ты, наверное, пишешь стихи?

– Да, в основном, про любовь.

– Здорово! Я тут как раз ломал голову, чем разнообразить дембельский альбом. Поможешь?

– Хорошо. Будет привал, покажу.

Я оглядел растянувшуюся колонну. Головная машина с майором достигла палаточного лагеря. «Скоро и мы отдохнём» – рассудил я, морщась от песчаного ветра.

Сброшенный  вещмешок Щербатова к моим ногам означал конец пути. Он отвинтил крышку помятой алюминиевой фляжки и сделал несколько последних глотков. Моя фляга тоже оказалась пустой. Пришлось пройтись по военным жилищам и разузнать насчёт воды. В одной из палаток на грязном тряпье мирно спали сержанты. Нарушать их сон не было смысла.

Вскоре выяснилось, что воду подвезут позже, на третьей машине, которая сломалась в пути.

– А пока занимайте очередь за консервами, их начнут раздавать прямо с машины, – распорядился майор и скрылся в офицерской палатке.

 

Глава 5. Во власти дождя.

 

Глухие раскаты грома встряхнули безликую степь. Шквальный ветер принёс непогоду, и всё вокруг зашевелилось, затрепетало под тяжестью тяжёлых грозовых туч, пронзаемых острыми копьями молний. Они пришпилили унылое и серое покрывало земли  с тем, чтобы оно не сопротивлялось расправе и дали волю дождю. Сухая, рассеченная трещинами земля, жадно впитывала крупные тёплые капли. Солдаты занимали очередь возле машины с провизией и убегали к палаткам. Лишь несколько согбенных фигур остались покорно ждать своей очереди.

Мимо нас деловой походкой прошёл Сергей и продемонстрировал три консервных банки тушёнки.

– А вам, братцы, остаётся давиться «шрапнелью», тушёнка тю-тю, – заметил он, давясь смехом.

– Вот сволочь, – озлился Щербатов.

– Погоди, ещё к вечеру может физподготовку устроить.  Или фанеру, по бишь грудак разровнять, словно тесто. А ещё он – любитель наблюдать, как гоняют «молодняк», мотая на ус их ошибки. Смекалистый он, и этим очень гордиться.

– Ты его знаешь?!

– Да лучше бы и не знал. Земляк он мне, понимаешь? Вроде такой же, как мы – простой трехкопеечный парень, а ради того, чтобы стоять выше в иерархии «слонов», «черпаков» и «дембелей», готов со своих же шкуру спустить.

– Ты забыл новобранцев.

– Ну, нам это не грозит. Я почти год отслужил. Да и ты, вижу, не первый день в армии.

Я поймал на себе заинтересованный взгляд. Паренёк с обветренным лицом и коротким ежиком волос курил, затягиваясь и щурясь от едкого дыма. Его весёлые карие глаза намекали на то, что я его непременно должен узнать.

– Здорово, Михаил. Не ожидал тебя увидеть в этой пустыне.

Его товарищи смотрели на меня с тем же радушием.

– Учились вместе?  – спросил я его.

– Не узнал что ли? Меня зовут Павел. Месяца три назад в поезде ехали до Волгограда. Ты ещё поэмы читал, а мы тебя пугали «красными казармами».

Мы обменялись короткими репликами, и я уступил ему и новым товарищам место в очереди. Перекрикивая друг друга, они шутили и рассказывали о своей воинской службе так, будто описывали перипетии курортных романов. «Мы ж – люди, а не скотина, а нас гоняют, как сидоровых коз» − сокрушались они, замечая, что, впрочем, давно привыкли к гонениям, и научились сачковать в, казалось бы, даже самых безвыходных ситуациях. В ответ на их истории я процитировал известное многим четверостишие:

 

Здесь нет людей – одни солдаты.

Здесь нет земли – один песок.

Здесь вместо женщин автоматы.

А вместо танцев – марш-бросок.

 

Ребята одобрительно загоготали.

– А где до этого служил? – поинтересовался Павел.

– Сначала в танковой учебке, в Миллерово, под Ростовом. Пытались из меня сделать образцового танкиста, но я по болезни плохо усваивал знания – пневмония с первых месяцев службы начисто отбила всякую охоту  постигать науки, да и на физгородке я показывал далеко не лучшие результаты. Одно радует – проявил себя на учениях. Мы бросали учебные гранаты, и я каждый раз попадал точно в цель. А когда один из товарищей бросил гранату  недалеко от младшего лейтенанта, я успел добежать и сбить офицера с ног, чтобы не посекло осколками.

– Это ж болванки. Там пиропатрон взрывается и никаких осколков – пшик один и дымок, как от сигареты.

– Но нас принуждали воспринимать всё всерьёз. «Учитесь видеть не учения, а войну» − говорили они, включая после всех наших геройств военные фильмы.

– Резонно. А офицеришка что?

– Ругался, конечно. А потом взял и поблагодарил, и всегда перед строем ставил в пример. Ещё был такой случай…

Из машины нас громко окликнули. Оказывается, за разговором не заметили, как подошла наша очередь. Получив по две банки перловой каши и по порции галет, мы впятером укрылись под входным навесом палатки.

Тучи продолжали своё наступление. Воздух, почва, опавшая листва под ногами – всё было насыщено влагой. Меня успокаивали монотонный шум ливня и сытое бормотание ручьёв, уносящихся за пределы палаточного лагеря и исчезающих неведомо где. Погода не предвещала ничего хорошего. «С таким успехом мы до взлётки доберёмся не скоро», – сокрушался я.

– А вот скажи, – обратился ко мне Саша Щербатов, вскрывая консервную банку металлической бляхой ремня, одна сторона которой была заблаговременно остро заточена, – что нас ждёт там? – он мотнул головой в сторону равнины, где вдалеке виднелись невысокие постройки и шпили антенн.

– Перелёт на вертушках, что же ещё?

– А потом? – не унимался он.

– Кто его знает? Я  кавказские горы только по телевизору видел. А теперь они совсем рядом. Будем лететь над ними и щёлкать затворами воображаемых фотоаппаратов.

Ближе к вечеру дождь, наконец, закончился. Земля размокла и потемнела. В лагере, к немалой радости солдат, прорезалась нестройная музыка из радиоприёмника. Первогодки под одобрительное улюлюканье старослужащих, обняв друг друга, пытались танцевать. Кто-то раздобыл медицинского спирта, и под зелёным тентом палатки началось веселье: играли в карты, шутили, курили и пили. Никто не задумывался о том, куда их занесла судьба и что будет дальше. Все жили одним днём. «И он мне кажется прекрасным» – рассуждал я, принимая тайком от Сергея алюминиевую кружку со спиртом. В призрачном свете печи, под всеобщий хохот и танцевальные ритмы старший сержант снова стал для меня своим. Я залпом опустошил кружку и приткнулся возле Щербатова. Он в полумраке разбирал мои сочинения из записной книжки.

– Интересно.

– Что интересно? – рассеянно спросил я, не открывая глаза.

– Пишешь. Жизненно у тебя получается.

– Неужели…

– Ну, вот у тебя здесь…

 

Который год о ней мечтаю,

Любимой девушке своей.

Ей строки эти посвящаю,

В душе становится теплей.

 

– Сам написал?

Вопрос донёсся, словно, через прессованную вату. Уставший от длительного перехода, я поплыл по мерному течению сна, в котором появление Измайловой Вики, моей любимой девушки, в расположении лагеря, как ни странно, не удивило.

Она стояла в дальнем углу палатки, в стороне от людей. На ней была короткая чёрная курточка с меховой оторочкой и тёмно-синие джинсы в облипочку. Тёмная одежда контрастировала со светлой кожей и каштанового цвета волосами. Она их беспрестанно ровняла тонкими пальчиками, видимо нервничая – ещё бы! Столько солдат кругом, а она заявилась одна, да ещё в таком виде…. Измайлова помялась на месте и, решив не искушать судьбу, сделала несколько осторожных шагов к выходу. В точности как тогда, в последнюю нашу встречу.

– Не уходи, – с нежностью проговорил я.

Девушка нехотя развернулась, манерной походкой подошла ближе. Приложив палец к губам, игриво посмотрела по сторонам.

– Ты меня напугала. Знаешь, если нас кто-то увидит, неприятностей не оберёшься. Надо скорей одеваться и бежать. Ты же за этим пришла − не хочешь, чтобы я отправлялся в «горячую точку»? Скажи, ты приехала на машине?

– Пешком.

– Как это пешком? Ты с ума сошла!

– Тише-тише… Не кипятись, милый. Понимаешь, любовь ни знает границ, ей не страшны расстояния. И я не в обиде за те твои горькие слова, потому что люблю и знаю, что ты был в непростом положении.

До отправки в армию мы с Измайловой здорово поругались. В сердцах наговорили друг другу глупостей. Она не пришла меня провожать на сборный пункт областного военкомата и даже не явилась к поезду.

– Значит, ты на меня больше не злишься?

– Совсем нет, – проговорила она отстранённо.

Её безразличие выглядело двояким – девушки старались не раскрывать своих карт. У них всегда имелся козырь, но использовали они его только, когда играли ва-банк. Вот и сейчас она, наверняка, только делала вид, что простила, разменяв все тузы в последнюю нашу встречу.

Я мысленно вернулся на вокзал, к отцу и его словам – почему то сейчас они казались особенно важными: «У тебя сегодня день рождения, сынок, поздравляю. К нам вчера на балкон залетели два белых голубя. Один, пугливый и растрёпанный сразу же улетел, а другой долго охаживал лоджию и кормился хлебом и семечками – больше то ему дать было нечего. Представляешь,  4 декабря! Накануне отправки…». «И вы думаете, это к добру?». Отец, прижимая к себе мать, сурово кивнул и протянул мне в качестве подарка изящную авторучку и добротный блокнот.

Когда поезд тронулся, я смотрел в окно и любовался массивными хлопьями снега, покрывающими бесконечно длинный перрон. Родители от меня отдалялись, постепенно превращаясь в точки на горизонте. Как же я их любил! И что странно – это чувство всегда было рядом, но чтобы в полной мере осознать его присутствие, требовалась разлука. Лица родственников, их советы и просьбы проносились в голове пятнами света. Самым большим пятном оказалась Измайлова. Я его приблизил и понял, что это не что иное, как экран, подёрнутый молочно-мутной пеленой тумана. На нём возникло помещение с низким потолком и ученическими партами. За одной из них непринуждённо болтала молодая пара. Я пригляделся и понял, что это наше первое знакомство. Между мной и Измайловой промелькнула искра взаимопонимания: я, как и она, жил с родителями, учился и всё свободное время писал стихи. Мы с ней замечательно ладили, но потом через некоторое время из-за мелочи разругались. Странно, ведь, мы очень любили друг друга. Наверное, всё дело в том, что мы устали. Я себя тут же одёрнул  –  разве можно устать от любви?

– Конечно, милый, – согласилась Измайлова и, крепко обняв, осыпала поцелуями.

Её чувственные губы, оставив сладковатый привкус помады, перебрались на шею и грудь. В нерешительности остановились на напряжённом торсе, а потом, будто преодолев невидимую преграду, устремились туда, где просыпалось естественное желание. В два счёта я скинул одежду, бросил к печке одеяло, подушку и притянул к себе девушку.

– В-вика… м-милая, – запинался я в порыве страсти.

– Миша… Любимый… Ты слышишь?

– Рота-а-а… Подъём! – закричал вдруг дежурный.

Измайлова, точно мираж, исчезла, окинув грустным понимающим взглядом. Мне стоило немалых усилий, чтобы собраться и сообразить, что к чему. Полуголые бойцы уныло смотрели в пол. Перед ними прохаживался майор с красным от негодования лицом. Сжимая кулаки, он бросал колючие взгляды на ребят, похожих на зеков.

– Это что такое? – он пнул ногой пустую пластиковую бутылку. С ворчанием подобрал её, отвинтил крышку, принюхался и с присущим косноязычием продолжал: – Здесь вам не тут – здесь вас быстро отучат водку пьянствовать и безобразия учинять. Где взяли?

– Товарищ майор…

– Отставить! По этому вопросу существует два мнения. Одно неправильное, а другое мое. Упор лёжа принять!

«Ну, вот, понеслось…».

– А тебе, что, голодранец, особое приглашение надо? – майор остановился около солдата, стоявшего в одних трусах. – Почему голый? Развр-р-рат!

– Никак нет, товарищ майор! Промок я вчера. Вся одежда сушится, – отрапортовал испуганный парень на одном дыхании.

– Поня-я-ятно. Кто ещё не одет?

С пола, отряхиваясь, поднялась ещё пара бойцов.

– Марш за формой! Утюг можете взять у офицеров. Даю полчаса. Если к назначенному сроку не успеете, будем отжиматься до полудня. Всем ясно?

– Так точно.

– Я не слышу: всем ясно?!

– Так точно, товарищ майор!

– Ну, вот и ладненько. Скоро состоится утренняя поверка. Я жду вас на центральной площадке, у машин, побритыми, выглаженными и с подшитыми подворотничками.

 

Глава 6. Как на ладони.

 

Вторая половина пути до аэродрома прошла в тягостном ожидании. Песен не пели, да и шутили значительно реже. Чувствовалась какая-то напряжённость. Ближе к полудню солнце окончательно скрылось. Колонна растянулась, как жирная неповоротливая гусеница. Грязно-зелёная и пятнистая с множеством лапок, затянутых в сапоги и высокие кожаные ботинки. Обе машины с трудом передвигались, подскакивая на ухабах. Нас гнали туда, куда добровольно не поедет ни один человек. Туда, где ещё недавно проходила кровопролитная война, отбросившая привычные представления о добре и зле. Сержанты контролировали каждый наш шаг. Они не скрывали своего облегчения, ведь теперь, на открытой местности, мы были, как на ладони.

За бетонными преградами заброшенного блокпоста – по крайней мере, таким он показался – полуразрушенный, без часовых − замаячили низкие крыши домов и уныло поникшие винты вертолётов. Один из них, крепко сбитый, брюхатый, точно женщина на сносях, готовился взлететь. Машины достигли палаток, когда туча мокрого песка обдала солдат. Палатки заколыхались вместе с деревьями. Вертолёт, покружив над аэродромом, вернулся в тесный круг горемычных коллег. Охваченные тревогой солдаты зашептались, провожая глазами чудо конструкторской мысли.

– Вот это да! – раздался радостный возглас Щербатова, всю дорогу не проронившего ни слова. – Ты видишь?

– И вижу и слышу, – отозвался я, с любопытством разглядывая вертолёт, − но никак не могу взять в толк, как на таких тяжеловесах можно летать. Они, вообще, сколько могут в себе унести?

– Грузоподъёмность у Ми-26 до 20 тонн, – объяснял Павел, – внутри может разместиться почти сотня десантников. Вертолёт практически нельзя уничтожить. Я читал, год назад в районе аэропорта Северный подбили такую махину. Несмотря на пробоины, её удалось посадить. Удивительно, но никто не пострадал. Чего не скажешь о другом испытании, которому подверглись «двадцать шестые» при разборе завалов на Чернобыльской АЭС. Перегруженные свинцовой защитой, они выполняли сложные монтажные работы. Пилоты работали на пределе возможностей, и один из них зацепился за металлические конструкции. Авиатор успел выбраться, но в суматохе запутался в стропах парашюта и при приземлении сломал обе ноги. Он скончался всего в нескольких сотнях метрах от станции, где как раз находилась группа дозиметристов.

– Почему ему не помогли? – удивился Щербатов.

– Потому что это Чернобыль и его главный враг невидим, неслышим, неосязаем. Он распознаётся только по треску дозиметра.

– А остальные пилоты?

– Они не пострадали. Мужественно закончили смену и только потом со всеми почестями предали земле коллегу вместе с обломками вертолёта.

– Похоже, эти мастодонты те ещё живчики. Какие, интересно, в них бились сердца? – спросил я всезнайку.

– Ты имел в виду двигатели? – уточил Павел и тут же меня огорошил, – они, твои одногодки – их производство было запущено в 1982 году на «Моторостроителе», сейчас это расположенное на Украине запорожское предприятие. Не хочу сказать, что это большая проблема для содержания летучих машин но, учитывая политическую ситуацию в соседней стране, у нас озаботились созданием собственного мотора. Возможно, даже более мощного и выносливого.

Вертолёт как-то не слишком уверенно приземлился. Видимо, что-то в нём барахлило. Или же в кабине восседал новичок. При посадке раздался тяжёлый удар, от которого нас едва не подбросило. Винты машины ещё неохотно сбавляли скорость вращения, подымая с земли последствия вчерашнего ливня, а пилот уже вылез наружу с тем, чтобы что-то проверить. Постепенно мельчайшая водяная пыль улеглась и около взлётной полосы развиднелось.  Я без труда разглядел того, кто так лихо  десантировался. Как и подозревал, им оказался моложавый мужчина возрастом около тридцати – к нему бросился закованный в кожу механик с чемоданчиком инструментов. Судя по тому, как он им размахивал, молодому собирались устроить серьёзную взбучку.

Саша достал блокнот и протянул мне со словами:

– Забери, пока не забыл.

– Оставь себе. Ты же хотел что-то переписать? Мой адрес на обороте.

Щербатов кивнул.

Мы шли в хвосте «гусеницы» вшестером – Сергей, Саша, Павел с двумя товарищами и я мимо палаточного городка к взлетной полосе военного аэродрома. На нашем пути встречались многочисленные группы солдат. Тревожные лица озарялись лучами надежды.

– Эй! Астрахань есть? – не выдержал старший сержант.

– Да, с Эллинга…

– А мы с Красного Яра!

Ребята из передних шеренг последовали нашему примеру. От командиров мы не раз слышали, что земляк – это олицетворение дома, родителей, друзей и знакомых. Это прикосновение к самому заветному и дорогому. Найти земляка на пороге войны – значит, обязательно вернутся домой целым и невредимым. А кто хочет смерти? Только безумцы. И хотя наши глаза лихорадочно горели, а движения получались несколько скованными и импульсивными, мы не были душевнобольными. Потерянными, да лишёнными крова, а ещё все, как один, суеверными.

Местность не отличалась разнообразием. Попросту говоря, здесь не на что было смотреть. Степь – она и есть степь. Изредка огромными прыжками, через дорогу перескакивали шары травы перекати-поле.

– И у нас в степных районах такие есть! Только размерами больше, – выкрикнул я, стараясь догнать один из шаров, как я делал в детстве. Мы с дедушкой нередко собирали грибы возле дач, и там с лесными массивами у реки уживалась «пустыня» − так я её называл, тыча детским пальчиком в очертания горизонта. Как-то раз мы набрели с ним на обломки воздушной посудины и долго гадали, что это могло быть. Дед предположил – это спутник, я же с весьма скудным багажом знаний, пролепетал: «сималёт» и притащил на дачу маленький фрагмент от него. Потом меня попросили от него избавиться, и я зарыл его возле дачи с тем, чтобы, когда повзрослею, откопать и разобраться в надписи, что значилась на обломке. Странно, что я вспомнил об этом именно сейчас – накануне поездки.

Мне хотелось ловко отправить перекати-поле в сторону винтокрылых машин, но попытки не увенчались успехом – все шары двигались слишком быстро. Мой мальчишеский запал скоро иссяк, не смену ему пришла неопределённость. Я снова оживил в памяти тот обломок. Мне кажется, точно такая же надпись мне только что где-то встречалась…

Прозвучала команда «перекур». Сергей, не позволяя нам разбредаться, показал в сторону участка земли близ аэродрома, где расположилась колонна. Машин наших мы поблизости не обнаружили. Скорее всего, они укатили в направлении палаточного городка, от которого нас отделяло около километра. Зал ожидания аэродрома в Моздоке из-за нелётной погоды едва вмещал всё пребывающие группы военнослужащих. Многих солдат, ожидающих вылета в Чечню, размещали в заброшенном ангаре. Нам предложили обустроиться фактически на взлётной полосе, обрамлённой редкой растительностью.

Майор надулся Соловьём-разбойником и скомандовал, со свистом выпуская воздух из лёгких:

– На первый-второй ра-а-асчитайсь!

Один из солдат, на котором форма висела, будто на хлипком сельском заборе, вздрогнул и открыл глаза. У меня ёкнуло – да это же астраханец… Равнодушный ко всему и ленивый, он нередко дремал в свободное время, несмотря на запреты сержантов. Мы вместе служили в учебной части. «Фамилия у него странная – не то Саланчук, не то – Сидорчук» – попытался я вспомнить. Его бесцеремонно согнал с насиженного места Сергей и, подгоняя других, сам прибился к обессиленным солдатам.

Майор, прохаживаясь мимо ребят, придирчиво оглядел их внешний вид.

– Понаберут всякий сброд… Небритые, грязные… Где вас таких откопали?

Он остановился возле Сергея и покачал головой, медля с замечанием, что вертелось у него на языке. Наконец-то у меня появилась возможность лучше рассмотреть майора, его чуть припухшее матовое лицо, густые брови, лишённые блеска глаза, ухоженные усы. Это лицо, почти как замасленный блин округлое и спокойное, мгновенно преображалось, когда произносилась очередная едкая реплика:

– Что у вас за вид, товарищ старший сержант? Брюки не глажены, ботинки не чищены, морда не бритая, как пятилетний.

Он перевёл взгляд на Павла.

– Вот, совсем другое дело. И подворотничок чистый…

– А ты чего лыбишься? Фамилия?

–  Рядовой Луков!

– Кто-кто, Жуков?!

Майор удивлённо уставился на меня.

– Луков, товарищ майор.

Меня бросило в жар. Представилась отличная возможность рассказать о рукоприкладстве, про изгнание за правду в Чечню и про наручники в поезде. Но по суровому взгляду Сергея я понял, что этого делать не стоит.

– Ла-а-адно, – протянул майор, проходя дальше. – По причине нелётной погоды на «взлетке»  яблоку негде упасть. Сами видите, что здесь творится: контрактники, отпускники, срочники – всем нужно попасть в Ханкалу. Будем ждать прояснения погоды.

– Предоставьте мне списки солдат для полётного листа. Когда очередной борт окажется готов к вылету, все должны быть на месте, – и уже обращаясь ко всем, потребовал – Никуда без моего ведома не отлучаться, ясно?

– Так точно! – хором ответили мы.

– Ра-а-азойдись!

Парень в мешковатой одежде повалился на мокрую низкую траву и захрапел, перебирая губами соломинку. Она вертелась у него во рту, как карандаш в бездонном жерле стакана, но что удивительно, не тонула.

– Умаялся, бедняга, – прошептал Павел, выдёргивая из «стакана» соломинку. Храпящий, не заметив пропажу, продолжил терроризировать наши уши. Так что пришлось его чуть качнуть. Со странным бульканьем – видимо, тот успел где-то напиться воды или чего крепче, затих. Павел же скосил взгляд на Сергея, обходившего солдат и что-то им объясняя.

– И чего он на меня взъелся? – недоумевал Павлик.

– От того, что ты у нас чистюля. Когда успел подшиться?

– Да пока вы с Сашей стишочками баловались.

Щербатов тем временем просматривал мой блокнот в позе лотоса. Выглядело это несколько необычно, всё-таки Сашка к восточным людям не имел отношения, но с другой стороны, не имея других вариантов, этот казался самым приемлемым.

– До сих пор читает. Грамотный парень, – заключил Павел, выбирая подходящее место для привала. – Ни тебе стульев, ни деревьев…

– Ты что, на природе никогда не был?

– Редко. Я, ведь, городской житель. У нас в Москве такая круговерть  – то работа, то дом… Суета, знаешь ли…

– Смотри, а твои кореша тоже расположились лотосом, как Санёк.

– Неплохо устроились парни, – похвалил их Павел. – Я смотрю, даже портянки не перемотали после перехода.

– Глядя на знакомые дали, не хочется отвлекаться на столь незначительные неприятности, – философски произнёс молодой парень с веснушками на лице. – Природа  в Моздоке напоминает Ростовскую, те же поля, та же растительность, только речки не видно. Я сам с Ростова-на-Дону.

– Наверно, по дому скучаешь? – спросил его Павел.

– Скучаю.

Парень в веснушках приуныл:

– Сегодня во сне видел мать. Она плакала.

– Дурной знак, – отозвался Щербатов, подходя к нам. – Тем более перед вылетом. Эй, хорош делать вид, что «мамку потерял».

– Я не потерял! – вскричал готовый разрыдаться конопатый юнец.

Я понимающе посмотрел на него, взволнованного. То был настоящий солдат, подвижный, тёртый в походах крепыш с багровым от негодования лицом. Саша поделился с ним сигаретами, а я подошёл к Павлу и спросил:

– Ты у нас, вроде, всезнайка? Скажи, сколько в этом году сбили «вертушек»?

Павел машинально сжал кулаки.

– Нисколько, – прошипел он, как испорченный кран.

– А если честно? – продолжал допытываться конопатый. Вид у него был такой, будто ещё чуть-чуть – и действительно слезу пустит.

Павел достал из кармана сотовый телефон в и добавил:

– Можно проверить…

Мы изумлённо уставились на него. Такие телефоны в 2002 году продавались только в крупных торговых центрах.

– Павлуша, дай позвонить,– нарушил я паузу.

– Это не мой, а родителей. Да и деньги закончились, – уклончиво произнёс он, убирая дорогую игрушку в карман.

Мне показалось, он что-то не договаривает. Начитанный парень с дорогим родительским телефоном явно мог избежать поездки в неизвестность, которая, возможно, только его одного не тревожила.

 

Глава 7. Полёт на «корове».

 

Часов шесть мы пребывали в неведении. Скучали, осматривая вертушки и мрачные предгрозовые облака, которые стелились так низко, что казалось, задевают лопасти воздушных машин. При виде их мне на ум пришло сравнение с душами – уж больно у них были странные очертания, почти человеческие. Мои друзья и товарищи, устав трепать языком, потянули пятые точки с земли, стараясь разглядеть, что там за возня происходит на взлётной площадке. Кто-то бегал с пачкой машинописных листов и выкрикивал солдат пофамильно. Те нехотя поднимались и брели в сторону глашатая. Я дописал новое стихотворение и тоже навострил свои «лыжи», привычно чеканя написанное:

 

Души над бездной

 

Дерутся души над бездной,

Срывается пламя с небес,

Становится жизнь наша грешной,

Глумится над падшими бес.

 

Всё бренно, уходят виденья,

Слепая увидит тот путь,

Который сквозь поколенья

Прочертит боль ада и жуть.

 

Но кончатся рваные стоны,

Усилится чувство вины.

Мы сбросим медали, погоны,

Мы все в этой битве равны.

 

Не надо каких-то намёков

О пройденном жизнью пути,

От алых кровавых протёков

Не сможет судьба нас спасти.

 

Погаснем, сгорим и остынем

И пепел развеет пурга,

И будет уныло отныне

Звучать в старой церкви мольба.

 

Когда листы перекочевали в более опытные руки, до всех дошло, что перед ними – руководитель полётов. Усатый мужчина в широком брезентовом плаще и выгоревшей добела фуражке походил на сельского почтальона. Он вызывал «пассажиров» спокойно, точно перед ним было не четыреста собравшихся у двух вертолётов солдат, а несколько сельчан у почты в ожидании писем. Офицеры, в отличие от него, наоборот волновались, подгоняя ребят к распахнутым бортам Ми-26. Поодаль находились штурмовики и «крокодилы» – вертолеты огневой поддержки с зачехленными пушками. В воздух уже взмывали вертолёты облегчённого типа, забирая контрактников. Среди них я заметил несколько десантников. Лицо одного из них мне показалось знакомым.

– Везёт же им, полетят в комфортных условиях, а нас кинут на дно этой «коровы» и разбираться не станут, как мы устроились, – нахохлился Щербатов.

Он нервничал, неустанно поглаживая армейский жетон на груди. Павел в задумчивости рассматривал небо. Последнее воздушное судно с контрактниками взмыло в хмурую высь. На аэродроме остались только «коровы». Десантники, не попавшие на  облегчённые вертушки, шли в нашу сторону.

– Атурбаев! – окликнул одного из голубых беретов Сергей.

Я его тоже узнал – мы с этим беретом – десантником виделись в городе Волжском, когда я выступал на сцене местного дома культуры.

– Ты что, не узнаешь меня? – поинтересовался старший сержант, протягивая Атурбаеву руку.

– О, зёма! – заулыбался десантник.

Моё внимание привлёк руководитель полётов – наконец, и он подключился к всеобщему ажиотажу. Вместе с другими офицерами он разгонял по командам неугомонных бойцов, для большинства которых всё было в диковинку.

– Так мы и до утра не управимся, – сокрушался майор, подталкивая того самого солдата в мешковатой форме. – Ну-ка, встать в строй!

Тот неохотно занял место у вертолёта. У грузовой машины толпились молодые ребята. Переминаясь с ноги на ногу, они  глазели на воздушное судно и подсмеивались над его странным названием – по примеру Щербатова его называли почему-то коровой.

– Надо их всех рассовать по машинам – и в путь. Чем быстрее управимся, тем лучше – боевики-то не дремлют! – напомнил офицер, ответственный за полёты.

Майор с некоторым неудовольствием – видимо, у него на этот счёт имелось особое мнение – согласился, и зычно выкрикнул очередную фамилию:

– Золотов!

Старший сержант, отстав с расспросами от десантника,  присоединился к сотне разношёрстно одетых солдат, мельком заглянув в полётный лист в руках «почтальона». Золотов многозначительно посмотрел на меня – наверняка, встретил в нём мою фамилию или же Сашину.

– Луков!

Я шагнул вперёд вместе с сонным прапорщиком.

– Однофамильцы? – уточнил майор. – Имя? – обратился он к офицеру.

– Да это же старший прапорщик Крюков, а нам нужен рядовой, – шепнул ему старший сержант.

Майор отмахнулся, не желая спорить – этого, так этого.

При погрузке необъятное брюхо Ми-26 кишело парнями в камуфляже. Мелькали вещмешки, ящики с консервами, коробки, фляги. Офицеры кричали на подчинённых, которые пытались устроиться поудобнее в грузовом отсеке вертолета. Я провожал грустным взглядом ребят: Сашу Щербатова с моими записями в руках, Атурбаева, Павла, вновь доставшего телефон, ну и конечно, его товарищей. Один из них, тот что с веснушчатым лицом и голубыми глазами, помахал мне рукой и что-то визгливо, совсем по-бабски мне прокричал.

Золотов увёл меня к ближайшему иллюминатору, в котором просматривалась желто-зелёная степная равнина Моздока.

– Чем он хотел поделиться?

– Сейчас покажу.

Сергей устроился у ребристого выступа и достал из нагрудного кармана вскрытое письмо, густо усеянное почтовыми печатями.

– Держи. Мне летёха сказал отдать тебе, как прилетим, но я решил не тянуть резину. Оно от твоей девушки.

Плачевное с виду письмо обожгло руки. Заставило сгруппироваться, как при прыжке с парашютом. Бумага местами помятая, грязная, мокрая слабо веяла полевыми цветами. Аккуратный почерк переплетался с нарисованными сердечками и крестами.

– Вы его с лейтенантом читали? Что она пишет?

– Да разное… Нашла себе хахаля… Знаешь, все они так – сначала пудрят мозги, а потом говорят, что не могут дождаться, пока ты отслужишь два года.

– Вот как! – я начинал злиться, и старался говорить как можно спокойнее, мягче, свести этот, неуместный, как мне казалось, разговор в шутку, – Зато, сколько сердец на конверте нарисовала, зараза! И крестов, главное…

Сидящие рядом ребята при упоминании крестов обернулись. Но никто ничего не сказал – всех охватил предполетный мандраж.

– Пишет, встретила лопуха, который дуреет от готики.

– И что же? Сходит по этой теме с ума? – поинтересовался я у Сергея, вспоминая случай в её подъезде накануне отправки в армию, когда два парня в длинных тёмных рубахах с трудом затаскивали в подъезд пианино. От моей помощи они отказались. «Что это с ними? – спросил я тогда вышедшую встречать меня девушку, – нервничают?». «Скорее, не доверяют, – уточнила Виктория, − они вообще странные. Слушают мрачную музыку и одеваются в траурные одеяния. Мне кажется, они готы».

– Ты почитай, пока не взлетели.

Но увидев, как я волнуюсь, пояснил:

– Несколько раз перечитывал. Всё не знал, стоит ли тебе его отдавать. Сам понимаешь, сейчас ни тебе, ни мне лишние переживания не нужны.

– Это как сказать… Почему же решил отдать письмо раньше?

Сергей многозначительно оглядел мои запястья, с которых ещё не сошли следы от наручников, и всё стало понятно без слов.

Через несколько минут мы взлетели. Многие ребята, словно мухи, облепили подернутые песчаной пылью герметичные окна. За ними открывался великолепный вид. Внизу проплывали зеленые равнины. Кавказское лето бежало от них извилистыми тропками, дышало на низкорослые деревья и кидало редких птиц в небо. Ребята, постепенно устав любоваться просторами, вернулись к своим местам, потягиваясь и зевая. Стоило одному из них открыть рот, как зевота, обежав всю команду, переходила и на нас с Сергеем. Мы откинулись к бортам вертолета и, подоткнув под головы вещмешки, постарались забыться.

Разбудил меня резкий толчок. «Падаем!» – пронеслось в голове. Вскочив на ноги, я удивлённо уставился на Сергея, тянущего меня за рукав.

– Приготовься, Мишка, сейчас будем приземляться.

Если бы не его помощь, я мог бы налететь на похожих на мумии солдат, сидящих на дне вертолёта, будто в засаде. Упав рядом со старшим сержантом, я постарался восстановить дыхание.

– С тобой всё в порядке? – встревоженный голос Золотова привёл меня в чувство.

– Порядок.

Когда приземлялись, кто-то из офицеров посоветовал схватиться друг за дружку и склонить головы. Так мы и сделали.

Первое, что бросилось в глаза – это грязь. Мимо проезжали грузовики. В особо глубоких рытвинах вода, разливаясь в стороны и возвращаясь назад, пенилась. Моросило. Пахло старыми размокшими тряпками и металлом. Разомлевшие при перелёте солдаты пялились на недружелюбные окрестности Ханкалы: в основном это были невысокие постройки и палатки, переходящие плавно в пустынную равнину, огороженную забором. Перед ним звенели на ржавой проволоке кольца цепи – три сторожевых пса скулили, рвались с привязей к выгоревшей за лето равнине. Мимо палаток к нам рысцой спешил военный без знаков отличия. «Наверняка со срочным донесением…».

– Здесь располагается основная группа войск. Ханкала – пригород Грозного, – сказал, озираясь, Золотов.

Через минуту он выгонял всех из вертолёта. Мы построились, рассчитались на «первый – второй» и строем направились к казармам. Золотов, отдав поручение не ломать строй, поспешил за майором. Наверняка хотел узнать, о чём он беседовал с воякой, который, устав от громкого лая, прикрикнул на неугомонных собак.

На пересыльном пункте нас разместили в недостроенном здании. Внутри находились двухъярусные кровати и куча грязных пыльных матрасов, сваленных в углу. Ребята посмелей, сразу оккупировали кровати. Мне же, как и многим другим, пришлось спать на полу. Ужином обделили. Перед отбоем пересчитали и приставили вооруженного автоматом десантника. Спать не хотелось. Устроившись у окна, мы с Золотовым обсуждали, что происходит в нескольких километрах от нас. На горизонте было далеко неспокойно. Длинные цепи огней мерцали на юго-востоке. Всю ночь громыхали грузовики, а редкие прожекторы прощупывали окрестности Ханкалы и развороченную землю около аэродрома.

 

Глава 8. Растревоженный муравейник.

 

На рассвете показался неугомонный майор:

– Подъем! Подъём, я сказал! Не к теще на блины приехали!

На этот раз будить меня не пришлось – дружный крик пацанов заставил подняться как при пожаре. Возбуждённые военные толпились у кроватей.

– Быстро завтракать и по машинам, – скомандовал майор. – Нельзя нам здесь оставаться, скоро прибудут чины, проверять тут всё. За нами приехали. Грузовики уже за воротами.

Военная база Ханкалы напоминала растревоженный муравейник. Мы смотрели на казармы, из которых выбегали солдаты в бронежилетах, на проезжающие мимо грузовики с вооружёнными до зубов бойцами СОБР´а и нам казалось, что в ближайшее время начнётся стрельба: из любого окна, крыши или кустов.

Майор, явно нервничая, скомандовал:

– На ле-е-во!

Строевым шагом вышли к колонне, состоящей из грузовиков, БТР, БМП и небольшой двухместной машины, которую все называли «козелок». Сержанты загнали большую часть ребят в грузовики. Сергей, лихо вспрыгнув на изрядно искалеченный войной БТР, принялся махать мне рукой:

– Давай сюда!

Он помог мне забраться. Про себя отметил, как с завистью на меня глазеют Сидорчук и Славка Фурманов, с которыми мы успели познакомиться в столовой. Золотов показал им кулак и, выставляя его в сторону, сделал вид, что управляет движением военной колонны. С рёвом тронулись с места. Меня не покидало чувство, что в Ханкале что-то стряслось. Слишком неразговорчив был наш командир. «И, кстати, куда подевались полковники? Капитаны, майоры, лейтенанты, прапорщики – почти все остались на аэродроме, чтобы вылететь вслед за нами второй командой. А этот майор, чью фамилию я даже не знаю, не подождал своих, странно…»

Горная местность настораживала простором и холодом. Ржавая посередине, сиренево-пыльная по краям, она почти сутки плыла мимо нас. Яркая зелень и белый снег в горных долинах – два привычных цвета чеченского лета – провожали нас до полка, расположенного на возвышенности, недалеко от речки Аргун. В пути мы с Золотовым грызли сухари и нервно курили, поглядывая по сторонам. Сначала кроме змеевидной дороги, гор и крутых обрывов ничего не замечали. Потом зародилась тревога. Нам казалось, что за колонной кто-то неустанно следит. Поездка воспринималась через смену запахов – в Ханкале веяло теплом, портянками и перловкой, приправленной килькой в томатном соусе. За пределами военной базы стоял запах затхлости.

– Смотри, – встрепенулся Золотов.

Впереди появились дома с разрушенными, как бы обгрызенными стенами и продавленными крышами. Груды битого кирпича лежали повсюду. Местных жителей у домов, похожих на старые декорации, мы не увидели. Только у ручья бегала маленькая девочка с автоматом наперевес. Мне стало не по себе. Сидящий с нами сержант Петренко застыл, вцепившись в свой «Калашников». Он пристально смотрел на ребёнка.

Фурманов и Сидорчук ехали на грузовике впереди нас. Их лица под тентом кузова выглядели встревоженными и мрачными. Их оттолкнули внутрь машины. У заднего борта показались двое рослых солдат с оружием. Один из них свистнул и девочка, одёрнув руку от струйки воды, оглянулась. При этом автомат ребёнка сполз с тонкой мокрой руки. Ловким движением она его закинула за спину так, словно он у неё был игрушечный. Девочка перебежала дорогу и спряталась в одном из разрушенных домов. «Сейчас прицелится и станет в нас стрелять…».

Прозвучала едва слышная команда майора. Колонна остановилась. Мы настороженно уставились на черные провалы стен. Петренко неожиданно вскинул автомат и начал стрелять.

– Эй, вы что? – с этими словами из дома, озираясь, вышел человек в чёрной короткой кожанке, в сапогах и вязаной шапочке, покрывающей чёрную, густую шевелюру.

– Чеченец, – произнёс Золотов сквозь крепко стиснутые зубы.

– На землю! – заорал ему наш сержант. – Всем остальным выйти из дома!

Подняв руки, из полумрака постройки вышла та самая девочка.

– И что теперь? – охрипшим от волнения голосом спросил я Сергея.

Золотов не ответил – ждал неминуемой развязки.

«Вот если у неё сейчас упадёт под ноги «Калашников»…».

Колонна тронулась. Я с трудом перевёл дыхание. Через несколько минут  с той стороны, где осталась эта странная парочка, послышалось несколько выстрелов.

– Надо было автомат отобрать, – сказал, сплюнув, Золотов.

– Рядом рынок. Нельзя шуметь, – рассудил здраво Петренко, прижав свой «АК» к протёртым до дыр на коленях штанам.

– А я думаю, причина в другом, – возразил Золотов, – в Ханкале что-то стряслось.

Петренко покосился на меня. Я понял, что информация не для моих ушей. Отвернулся, пока они шептались.

– Так мне и не расскажете? – спросил я.

– Позже объяснят,– отмахнулся Золотов.

Впереди появился рынок. Дородные чеченки в тёмных одеждах жарили шашлык. Рядом продавали рыбу, пиво и водку. «Козелок», круто затормозив, остановился. Из машины вышел майор, и, разминая шею, подошёл к женщинам.

– Так, что тут у вас, восточные красавицы? – по-хозяйски поинтересовался он, похлопывая себя по животу, – есть чем поживиться?

Майор подал знак водителям грузовиков, чтобы они не задерживались и проезжали дальше. Мы развернулись под низкой трубой, нависающей над дорогой, на которой  висела окровавленная туша животного. Машины, стараясь не задеть её, осторожно вминали в грязь окровавленную полынь с остатками бараньей шерсти.

– Эх, пивка бы, – с мечтательным видом закусил губу Золотов, оглядывая пыльные ящики с бутылками. Перед ползущей бронетехникой пробежала шумная ватага мальчишек.

– Смотри, стервецы, не боятся, – обратился я к старшему сержанту.

– Здесь дети только с автоматами и ходят. Они впитывают  воинственность с молоком матери.

– Наговоришь тут! – вмешался в разговор сержант. – Это мирные жители, они стреляют при самообороне или когда убили, скажем, родственника.

– А что, такое бывает? – не унимался я.

– Случайности здесь повсюду. Боевиков почти не осталось, они только в горах.

– И на окраинах Грозного, – добавил мрачно Золотов и затих.

Дальше ехали молча – серьёзные и задумчивые, мы пересекли узкие улочки с редкими домами и опередили нескольких местных жителей. Они брели с мешками по разбитой дороге. Небо разведнелось до неправдоподобной прозрачности из-за недавних дождей. Всё вокруг зеленело и казалось хрупким на вид. Даже люди, которые нам изредка бросали что-то вдогонку на местном диалекте. Похоже, русских здесь не особенно жаловали.

Мотострелковый полк в горном селении представлял собой городок из раскиданных на километры одноэтажных казарм. Он находился на возвышенности и потому представлял собой отличную мишень для бандформирований. Все стены были изрешечены пулями, на месте некоторых провалов находились заплаты из толстых листов металла. На одном из них я увидел корявую надпись: «Смерть русским шакалам». От угрозы веяло смертью. Настолько явной, что я даже поёжился.

– Почему её не сотрут? – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Иди и сотри, умник, – бросил Петренко и я, проследив его взгляд, сжался от страха – часть прилегающей местности напоминала мелко нашинкованную капусту, как будто здесь велись бои не на жизнь, а на смерть.

Воздух казался разряженным и до предела пропитанным пылью, копотью и немного человеческой кровью. Наверное, я напоминал щенка, которого отвезли в глухомань и предоставили самому себе.

По прибытии в полковой автопарк меня и ещё несколько человек отправили на продовольственный склад разгрузить машину с консервами. Сидорчуку, никогда не изнурявшего себя спортом, приходилось несладко – лицо его было красным, по щекам тек пот, дышал он тяжело, не так, как я, но всё равно солдат начинал задыхаться.

– Всё, я не чувствую рук.

– Устроим перекур? – предложил я.

– Не уверен, что это останется безнаказанным, ты глянь, он, будто, затылком нас чует, – проворчал Сидорчук. – Не прапор – а ходячая машина-убийца. Ты видел его кулаки?

– Ещё чего! Давай, тогда, не сиди, прыгай в машину и подавай мне коробки, я сам их буду таскать. Можешь пододвигать ногами – ничего с ними не случиться.

– Это ты хорошо придумал, – устало отозвался Женя и выдавил из себя полуулыбку.

Когда последняя коробка перекочевала из кузова на поддон, Сидорчук предложил опустошить одну из банок. Мы так увлеклись трапезой, что не заметили застывшего перед нами прапорщика.

– Встать! Смирра! Кто разрешил? – брызгая слюной, вопил он.

Сидорчук прояснил ситуацию:

– Нас в Ханкале нормально не покормили. И тут голодных пахать отправили. Мы что, железные?

– Ты что не понял вопроса, малец? Мне достаточно намекнуть и вы всю ночь не сомкнёте глаз.

– Ну и порядки…

Прапорщик со злости ударил солдата. Сидорчук упал и, запинаясь, простонал, что у него, кажется, сломаны рёбра. Мы с ребятами ошарашено посмотрели друг на друга, не решаясь возразить. Нам казалось, что прапорщик готов любого поставить к стенке и расстрелять.

Как только начальник склада, обложив нас крупнокалиберным матом, оставил в покое, мы бегом покинули склад.

– Этот прапорщик – подонок, – простонал Сидорчук, переходя на размеренный шаг. – Ладно, пошли к нашим, – повеселел солдат. Было видно, что радость ему давалась с трудом.

У казармы нас поджидал высокий молодцеватого вида сержант в ушитой новенькой форме. Он нетерпеливо вертелся на месте, то и дело поправляя то ремень, то шнурки до блеска начищенных ботинок.

– Вы чего такие замученные?

– Консервы, блин, разгружали, – пожаловался, потирая ушибленный бок, Сидорчук.

– Прапор ударил? – предположил сержант.– Он у нас тако-о-й… – протянул «щёголь». – Ну ладно, темнеет уже, заходим внутрь.

 

Глава 9. Ребров.

 

Казарма выглядела уютной – кремового цвета стены отливали тёплым домашним глянцем. Пол покрывал добротный линолеум. Кровати были аккуратно заправлены, подушки взбиты и имели напыщенный и горделивый вид важных особ. Залакированные тумбочки разве что не светились – собирая на себе несметное количество бликов, они, казалось, жадно ловили наши отражения. Как зачарованные, мы смотрели по сторонам, вбирая в себя лёгкий аромат лесных кореньев и трав – последнее, скорей всего, было вызвано некой долей зубной пасты, которую солдаты при уборке для аромата добавляли в воду. Телевизор в дальнем конце казармы окончательно завершал сходство помещения с просторной только что убранной квартирой.

За широкими окнами я разглядел высокий каменный забор. Перед ним расхаживал офицер и что-то торопливо записывал. Его присутствие, пусть и условное, напоминающее сцену из немого кино, немного успокаивало. Да и чистота пьянила и настраивала на расслабленное времяпровождение.

– Ну что, воины, с прибытием! – оглядел нас сурово «щёголь».

Рядом с ним остановились низкорослые срочники с тряпкой и веником. Их покорный и прибитый вид говорил о том, что подобные сегодняшнему смотры бывают не часто.

– Вы откуда – с учебки? Или с частей после первого года службы? Больше года кто-нибудь служил?

– Никак нет, – ответил Сидорчук.

«В принципе, он не ошибся. Насколько я знаю, самый старший у нас – Сергей Золотов». Но он не торопил говорить о себе.

– Понятно… Я – Ребров, – громко произнёс «щёголь». – В настоящее время все наши, включая ротного, на выезде. Что касается безопасности… За этим забором располагается село. По ночам оттуда ведётся неприцельный огонь. И чтобы кого-нибудь из вас случайно не ранило или, не дай бог, не убило, даже в туалет ходите пригнувшись. Курить в расположении запрещается, но если приспичит – дымите здесь, главное, бычки хорошенько тушите. Всем ясно?

– Так точно! – прокричали мы хором.

– Далее. Ваши никчёмные полгода службы по нашему неофициальному распорядку не засчитываются.

Ребров прошёл вдоль строя, брезгливо оглядывая каждого солдата. Остановившись около Сидорчука, он сурово спросил:

– Фамилия, воин?

– Рядовой Сидорчук!

– Почему на тебе хэбэ висит, словно чехол от танка?

– Виноват, товарищ сержант.

– Бегом в бытовку – ушивать. Дорогу спросишь у дневального.

– Рядовой Фурманов! – неожиданно бойко выкрикнул Слава, когда сержант поравнялся с ним.

– Отчего бледный, сынок? Болеешь чем?

– Никак нет! – отчеканил Фурманов.

– Хорошо…

– Рядовой Луков! – выпалил я, когда сержант смерил меня особо придирчивым взглядом. Почитай, отсканировал.

– Не сын случайно подполковника Александра Борисовича?

– Никак нет! – признался я, чуть помедлив.

– А, ведь похож – особенно в профиль… Несколько лет назад он возглавлял операцию по спасению разведчиков, попавших под шквальный огонь в Аргунском ущелье. С его помощью удалось спасти раненых и обмороженных бойцов. Но, к несчастью, сам он попал в плен к боевикам. Да не к кому-нибудь, а к «Трактористу» – бывшему командиру чеченских боевиков. Слыхал о таком?

– Он, если не ошибаюсь, работал в колхозе, – отозвался Золотов и, собрав на себе плеяду пытливых взглядов, продолжил, – получил известность за свои «подвиги» – в 1996-ом, когда казнил четверых пленных солдат. Казнь снимали на видео.

Ребров с интересом уставился на старшего сержанта. Заметив знаки отличия у него на плечах, посуровел.

– Сними это.

Золотов не шелохнулся.

– Смотри, какой «перец» выискался?!

Ребров ударил его под дых. Сергей скорчился от боли, но устоял. А через несколько секунд без единого возгласа выпрямился.

– Фамилия?

– Золотов!

Сержант одобрительно покачал головой.

– Далеко пойдёшь, Золотов.

В окно постучал встревоженный офицер. Ребров, тяжело выдохнув, рывком открыл ставни – они истошно прорыдали, впустив внутрь ещё больше света. Отчего казарма стала похожа на рай.

– Что тут у тебя?

– Веду разъяснительную беседу, товарищ старший лейтенант.

– Главное, не переусердствуй. Предоставь мне полный список вновь прибывших. Сразу после столовой их надо отправить в баньку смыть ту пылюгу, что к ним прицепилась в дороге. До построения управишься?

– Сделаем, товарищ…

– Выполняй.

Летёха снова уткнулся в тетрадь. Ребров приказал уборщикам закрыть окно и, привлекая к себе внимание, похлопал в ладоши.

– Итак, духи. Я остаюсь смотреть кино. Сообразите мне в столовой пожрать. Где и как – меня не интересует. И чтобы никакой каши, ясно?

Под хоровое «так точно» я понял, что нас с первых минут начали напрягать. И старший лейтенант этому никак не препятствовал.

– К тебе это не относится, – торопливо добавил Ребров, обращаясь к Золотову почти что по-свойски.

«Прозвучало с надеждой. Ели что, земляк  в стороне не останется. Защитит!».

В столовой, размером с заводской цех, пахло подгоревшим молоком. На сдвинутых столах теснились солдатские котелки с кашей. Возле каждого из них стояла алюминиевая кружка с чаем, накрытая двумя кусочками хлеба. Никакого разнообразия не наблюдалось, всё было строго, доступно и на вид аппетитно.

– Что будем делать? – спросил я голодных товарищей.

– Как что? Стырим для Реброва хлеба, компота и…

– Зачем? – злился я, прекрасно понимая, что самое время дать достойный отпор – Золотов только что сдал свой экзамен. А мы что, получается, хуже? Давайте срочно на переэкзаменовку.

– Не выйдет, – возразили ребята, – он почти «дедушка». Сейчас улыбается, а к вечеру, наверняка устроит «качели». К тому же, «выездные» должны прибыть со дня на день. Им на смену нужные такие «перцы», как Золотов, а мы ему не чета. Всё что мы можем, так это загасить скопом Реброва.

– Э…не-е-т… Здесь не прокатывает показная сила. Недавно разведчики с пехотой грызлись. Теперь девять человек лежат в санчасти, один – в коме, – протараторил не то калмык, не то якут под скабрезные шуточки сослуживцев о том, что за Реброва «выездные» всех повесят вместо светильников за причинное место.

– Разговорчики! – прикрикнул младший сержант Борончук, который помог найти дорогу в столовую.

К единому мнению мы не пришли. Фурманов и трое ребят из Саратова – Гришин, Яковлев и Панин поддержали меня. Остальные же, похватав котелки, стали прятать их под рубашку. Золотов угрюмо молчал.

Борончук словно очнулся от спячки. Заметив неладное, он вывел наглецов из-за стола и наотмашь ударил невысокого юркого парнишку, похожего на сказочного лилипута. Тот, рухнув на пол, выронил котелок. Сержант объяснил ситуацию подоспевшему повару.

– Что с ними делать? – спросил Борончук.

– Я бы голодными оставил.

– У нас и так один там ушивает форму.

– Ну, значит, вчетвером будут урчать животами, – съязвил повар.

Младший сержант ухмыльнулся. Видимо, такая картина его позабавила. Окинув взглядом «вредителей», он скомандовал:

– Даю три минуты, чтобы проглотить свою порцию. Остальным – десять. Можете приступать.

Свою норму мне удалось одолеть наравне с штрафниками. Сказывалось чувство голода. Прожевав остатки хлеба и запив их терпким чаем, я поднялся из-за стола.

– Луков, захвати пайку Сидорчука, пусть поест.

Когда выходили из столовой, я не удержался и взял вместе с Фурмановым с крайнего стола несколько кусочков хлеба для «портного». На обратном пути затянули строевую песню. Маршировали слаженно, не жалея сил. Первым шёл Борончук, следом: Золотов, Фурманов, ребята с Саратова, ещё несколько человек и я с котелком. На подъёме стал отставать – мне не хватало воздуха, в груди всё пылало и ныло. «Чёртова пневмония! Когда же мне станет легче?».

– Чудной ты, Луков, – признал Кажен, самый задиристый из казахов. Он шёл впереди и чуть прихрамывал. – С чего ты взял, что нас будут жалеть? Мы не выполнили приказ, теперь нам уснуть не дадут. Это ж Чечня.

– Ни вижу никакой разницы: Чечня или Казахстан, – пробормотал я, поправляя куски хлеба, норовившие выскочить из-под рубашки. Манипуляции не остались незамеченными.

– Для себя взял? – наклонился ко мне казах.

– Нет.

– Тогда, мож, угостишь? Я не наелся.

– Для Сидорчука прихватил.

– Да ты чё? Сдался тебе этот дохляк? – помрачнел казах, не попадая в ногу.

– А мне что, тебя жалеть? Если бы не вели себя в столовой, как дураки, нас бы Борончук на первый раз простил. Он, ведь, повязан с Ребровым. Зачем ему нас подставлять?

– Ты дурак, что ли? А ну дай котелок!

Я резко толкнул казаха.

– Ишь чего захотел! Тебе своего, с кем прилетел не жалко, а этого старого хрыча ублажить хочешь. Кто он тебе – отец родной? Он же с тебя сегодня шкуру и спустит.

– Посмотрим…

У входа в казарму Кажен подозвал своих дружков. Имея за спиной численное преимущество, он пошёл на рожон.

– Дальше тебе хода нет, – заявил он, преграждая дорогу. – Давай сюда кашу.

Меня охватила крайняя злость.

– А это видел? – заорал я и сунул в нос обидчику кулаком.

Удар получился приличный, сам от себя такого не ожидал, а задира – тем более. Его потревоженный нос залился румянцем.

– Так, в чём дело? – подоспел встревоженный дневальный.

– Я принёс паёк Сидорчуку, а эти хотели отобрать.

– Понял, – дневальный закатал рукава, обнажая на запястьях суровые татуировки. Кажен и его товарищи попятились. Мне не хотелось наблюдать за расправой. Я нырнул не пойманной рыбой в казарму. В дальнем углу Ребров смотрел телевизор, установленный на прикроватной тумбочке.

– Никак не врублюсь,– возмущался Ребров, – во всех фильмах про чеченскую войну показывают тридцатилетних капитанов, сорокалетних майоров, да и рядовые возрастные. Нам что, внушают, что в Чечне гибнут вовсе не юнцы, а взрослые мужики, закалённые в боях?

Услышав мои шаги, сержант обернулся:

– Принёс? – небрежно поинтересовался он, разглядывая котелок.

– Это для Сидорчука. Борончук приказал.

– Не понял, – возмутился Ребров, – а мне?

– У казахов надо спросить. Это они подняли бучу в столовой и кроме этой каши ничего не досталось.

Стараясь не глядеть в лицо сержанта, я зашагал  в сторону каптёрки. Меня одобрительно похлопал по плечу Славка Фурманов. Золотов крепко пожал руку, а Яковлев с Гришиным недоумённо смотрели на меня, как на обречённого. Последние, как мне тогда показалось, были совсем не далеки от истины.

 

Глава 10. Наказание для «палача».

 

Пар валил из комнаты бытового обслуживания, где рядами висели сапоги и форменная одежда. На полках лежали клубки спутанных ниток, иголки, разномастные пуговицы и ершистые щётки, по всему видно, размочаленные давно и с душой. У гладильной доски колдовал над готовой формой  Сидорчук с утюгом и кружкой воды. Рядом стояла старенькая швейная машинка, обмотанная зелёными нитками.

– Неужели успел? – удивился я.

Сидорчук отложил утюг, поднял брюки и поднёс к окну.

– Вот, другое дело. Не зря я на фабрике два года кроил спортивные костюмы.

Женя перевёл взгляд на котелок.

– Мишка, это мне? Ну, спасибо.

– Держи, с боем пришлось защищать.

Вкратце пересказал ему последние события.

– Со своими грызёмся. Но ты молодец, вот только чем это может обернуться? – облизывая ложку, заметил Сидорчук.

– Неважно. Лично я не хочу голодать или терпеть побои.

– А кто хочет? Тут две тактики: затаиться и терпеть или идти напролом.

– Есть и третья, – уточнил я, присаживаясь на табуретку, – смеяться и делать вид, что тебя это забавляет. Даже когда избивают.

Сидорчук нахмурился.

– Что-то я не знаю такой тактики.

– Это от того, что по прибытии в часть тебя, видимо, «не воспитывали» кулаками. Я видел, как ребят унижали и били, а те смеялись, как дурачки. Одного такого «шута» как-то предупредили: «Брось смеяться! Шутки кончились. Ща покалечим».

– А он?

– Вместо ответа «шут» стал смеяться пуще прежнего, и у обидчика пропала охота бить первогодку. Через день, потирая ушибы «шут» уверял, что это самое лучшее средство спастись от побоев.

– Сомнительная рецептура…

– Не спорю. Он не из нашего призыва был. Летом приехал. Не отморозил ног, как нашенские пацаны. Помню, нас забирали с областного сборного пункта…

Ночью рассадили на грузовики. Не сказали, куда едем. Меня окружали испуганные лица призывников. Хватаясь за железный каркас тента, я всматривался в опустевшую ночную дорогу. Луна освещала голые сучья деревьев и сверкавшую, как наждачная бумага, мёрзлую землю. Ребята молчали. Только монотонно гудели моторы и под колёсами трещала мёрзлая трава.

– А из миллеровских кого помнишь? – спросил Женя.

– Смутно Славку Фурманова.

– Он был укутанный во всё тёплое с головы до ног – родители позаботились, морозы стояли за тридцать, хотя днём ранее стояла плюсовая температура. Всю дорогу он молчал, а по прибытии в часть его определили во вторую казарму.

– Самую неуставную, – уточнил я.

– А Вовку?

– Это тот, кто храбрился и уверял, что любому наваляет?

– Нет, этого первого сломали, – вздохнул Сидорчук. – Когда тебя увезли с пневмонией  в окружной госпиталь в Новочеркасске, ему крепко досталось.

– А мне он и словом не обмолвился, когда мы встретились в госпитале. Володю тоже скосила пневмония. Правда, в отличие от меня, его сразу отправили на лечение. Прошло меньше года, а я всё помню отрывочно, будто пунктиром. Машина… Перед глазами мелькает покрытая льдом растительность. Меня трясёт на ухабах… Рядом – весёлый зазнайка, заливающий, что всех уделает… Фурманов в тулупе и валенках… Всякие разговорчики… Песни…

– А помнишь, кто пел? – спросил Женя.

– Кажется, Володя. Он пел громко, чисто и как-то одержимо.

– Он обычно в санчасти отлёживался. За драки часто получал по первое число.

– Вот кто нам нужен.

– В смысле? – не понял Сидорчук.

– Давай сколотим команду. Володька не разучился махать кулаками. Фурманов хозяйственный. Ещё он надёжный, расчётливый. Ты у нас шустрый. Пригодится, чтобы незаметно просачиваться во вражеский тыл. Если кто на нас попрёт, будем давать отпор.

– Что-то я не разобрал, зачем мне куда-то просачиваться?

– Они все пока что-то скрывают: про Ханкалу – молчок, дневальный на нас косо смотрел, когда первый раз переступали порог казармы, а эти двое с тряпками? Ты видел, какие они запуганные?

– Ты прав… Что-то тут не так.

В бытовку влетел казах, тот самый, что предупреждал нас в столовой о «качелях».

– Вы чего тут? Все на «взлётке» построились.

– А в чём дело?

– Реброва воспитывают!

Втроём мы помчались к центральному проходу, к жирной красной полосе, разделяющей спальное помещение на две равные части. Вдоль этой «взлётки» выстроились наши ребята. Они не сводили глаз с сержанта Реброва, принявшего упор лёжа. Над ним стоял заместитель командира роты, старший лейтенант Вязинский. Под его монотонный счёт злой сержант выполнял силовое упражнение. Младший сержант Борончук пытался доложить о происшествии Вязинскому, стараясь всеми правдами и неправдами защитить подельника, поколотившего троих казахов. Судя по разбитому телевизору, сержант, переусердствовал.

Медлить было нельзя. Отозвав в сторону Славку, я посвятил его в свой план. Он сразу же согласился, добавив, что добром «прокачка» Реброва не кончится.

– А что делать?

– Не знаю, надо подумать, – ответил уклончиво Фурманов.

Мимо прошли обозлённые казахи. Солдаты расступались, пропуская троицу. Казалось, что они хотят выместить на нас лютую злобу.

– Так, куда направились?! – рявкнул на казахов старший лейтенант. – Борончук!

– Я!

– Головка от часов «Заря»… Через десять минут построй роту возле казармы, выдели гуталину, кто не побрит – срочно хватайте «мыльно-рыльные» и «дуйте» приводить себя в порядок. Ну а ты, – Вязинский перевёл взгляд на Реброва, – можешь встать. Пока Борончук присматривает за твоей ротой, смени подворотничок – грязный он у тебя. Скоро построение. А вообще, не до нас, наверное, будет, – рассудил замком роты. – Слышали последние новости? Вчера под Ханкалой вертолёт сбили. Около сотни погибших. Трассу от Грозного до Гудермеса перекрыли. Колесят по ней сейчас только правительственные, да военные кортежи. Постоянно «висят» в небе вертолёты огневой поддержки Ми-24. Мёртвых и раненых свозят в ханкалинский госпиталь. Там сейчас настоящий аврал. А разговор только один – ждали свежего пополнения, а получили обгоревшие трупы.

 

Глава 11. Проверка на прочность.

 

Полк выстроился у штаба почти как на параде. Разница состояла лишь в том, что одеты все были не слишком опрятно. В рядах я разглядел массу небритых солдат. Не придавая этому значения, они, радуясь свежему, тихому вечеру, негромко переговаривались, держась не слишком раскованно, но всё же, свободно в отличие от меня. На середину плаца вышел командир полка. Не дожидаясь его команды, все замерли. Осанистый командир, несмотря на волнение, чётко довёл до личного состава информацию о недавней трагедии. Скупые холодные цифры жалили будто пчёлы. Я с трудом сохранял равнодушие. Дисциплина всегда находилась превыше чувств. Зачем она в армии? В топку! Личное мнение, пожелания, просьбы – всё летело в жерло вулкана, у которого мы собрались. Не будь дисциплины, мы могли удариться в панику и ничем не отличаться от аборигенов, для которых главное – это спасти свою шкуру. Но воины, на то и воины, чтобы бороться не только за свою жизнь. Мы защищали мирных граждан, страну, горячо любимую родину. И всё это надлежало исполнить с высоко поднятой головой.

Потрясение вызвало целую бурю. Взревели грудные моторы, и понеслась едва уловимая гарь – плавились представления о войне, как о приключении, ломались на мелкие осколки стереотипы, и с ними подвергалось сомнению и само пребывание на Кавказе. У некоторых на глазах выступили слёзы. Не выдержал и я. Толкнувший в бок Борончук, потребовал держать себя в руках, но лёд уже тронулся. Я старался найти логическую причину трагедии, копаясь в себе и вспоминая родных, близких и, конечно, погибших товарищей. Тяжёлые мысли оградили от окончания речи командира полка. Я не заметил, как закончилось построение.

Размеренным шагом мы отправились на вечернюю прогулку. Маршировать никто не принуждал. Для роты это оказалось целым событием. Во-первых, шли без окриков взводного, свободно глазея по сторонам, а во-вторых, каждый солдат хоть на несколько минут мог забыть обо всём. Никогда ещё я не видел таких странных мест, как Борзой: перед нами простирался целый город из  похожих на дома казарм, дорог, автопарков и приземистых складов, обнесённых заборами. Всё это располагалось среди холодных молчаливых гор, завораживающих своим величием. А ещё мне нравилось изобилие зелени с редкими вкраплениями маленьких огоньков – домов местных жителей. Воздух казался необычайно свежим, даже пьянящим. Но среди всей этой красоты чувствовалась необъяснимая тревога, будто за нами неустанно наблюдали тысячи глаз. Быстро темнело. Хотелось скорее оказаться в кровати и уснуть. А проснуться – дома и сказать отцу, что армия сейчас не та, в которой он служил в советское время. Мать начнёт причитать, суетиться, накрывая на стол, как в прошлый раз, когда я приезжал домой из госпиталя на поправку. Выхватывая из разговора отдельные фразы, станет обо всём переспрашивать, недоумевая, почему в военкомате ей всё время твердили: «С вашим сыном всё будет в порядке». «В каком же это порядке, когда он с пневмонией слёг через месяц?!».

Примерно с такими мыслями я зашёл в расположение роты. Быстро умылся, решив не утруждать себя бритьём. Дошёл до кровати и увидел, что она разобрана: покрывало свешивалось со второго яруса на открытую настежь тумбочку. В ней кто-то устроил погром, даже выдавив зубную пасту и разбросав фотографии. Бережно подняв с пола несколько писем, я убрал их в карман. Огляделся. Возле меня толпились казахи. Один из них, тот самый задира, вызывающе ржал.

– Уважаемый, – нарочито спокойно обратился я к весельчаку.

Нас поспешил разнять Фурманов.

– Не вздумай. Видишь синяк на его лице? Это след от твоего кулака. Он отомстил. Прибери кровать и пошли к остальным.

– Но он на этом не успокоится.

– Не злись. Выпусти пар, назревает какая-то буча. Мне рассказал Сидорчук. Он, как ты и просил, спелся со «слонами», что на побегушках у Реброва.

– Ребров будет мстить? – спросил я, удивляясь осведомлённости Сидорчука.

– Да, сержант хочет проявить себя перед возвращением своего призыва. Кажется, они нагрянут завтра.

– И накажут вас очень жестоко! – с ехидной нотой пропел один из казахов.

– Не слушай их. А вон и Женёк. Пойдём, будем держаться вместе.

Его последние слова меня отрезвили. Все пацаны подшивались, писали письма или обсуждали новость о сбитом Ми-26. Казарма напоминала улей. Я поставил табурет около Сидорчука. Он, нахохлившись, молчал.

– Слушай, сейчас всем тяжело, – начал я.

– Что-то не вижу. Все стараются выставить себя в письмах героями, чтобы потом хвастаться перед родителями или девчонками.

– А что в этом плохого?

– Да ничего хорошего. Правду надо писать. Глядишь, и приезжать родители будут чаще, жалобы строчить. И не получится тогда у офицеров поощрять грубость по отношению к подчинённым.

– Правильно мыслишь, – поддержал Фурманов Сидорчука, – и главное – глобально. Но у нас сейчас другая забота – как самим выжить. Где весь сержантский состав, где старший лейтенант Вязинский?

– «Слоны» говорили, они, вроде, собираются помянуть погибших. Вернутся поздно или совсем не придут, – предположил Сидорчук.

– Это плохо, – вставил Фурманов, закончив с подворотничком.

– Так! Всем встать, салаги!

В спальное помещение ввалился Ребров в развязанных ботинках и с потухшей сигаретой в зубах. За ним следом, шатаясь, зашёл Борончук. От обоих несло чесноком и водкой.

– Расслабились, негры? – глухо произнёс сержант, сжимая увесистые кулаки, которыми при желании можно было забивать сваи. – Упор лёжа принять!

Опрокинув добрую половину табуреток и уронив недописанные письма, мы выполнили команду. Я нехотя вытянулся над лакированным полом.

– Вот урод, – стискивая зубы, бубнил я.

– Делаем раз! – орал Ребров.

Краем глаза я увидел, что сержант присел на кровать. Достал откуда-то початую бутылку водки и поставил на тумбочку. Борончук принёс из каптерки стаканы, наполнил их до краёв.

Каждое отжимание вызывало во мне отвращение к Реброву. Младшего сержанта ещё понять можно – судя по тому, как он неохотно пил и с сочувствием смотрел на нас, ему приходилось считаться с Ребровым.

– Делаем два!

Я отжимался, почти касаясь подбородком пола. Пытаясь отвлечься, посмотрел по сторонам. Счёт, проводимый сержантом, ускорился. Сидорчук тяжело дышал. У Фурманова тряслись руки.

– Локти под живот ставьте, вот так, – посоветовал я ребятам, когда темп стал снова медленным и сержант потребовал, чтобы мы замирали с согнутыми локтями в нескольких сантиметрах от пола. До армии я немного занимался спортом – ходил на тренировки, бегал и на спор с друзьями, делал отжимания. Тогда они меня и научили некоторым хитростям.

Захмелевший сержант, тряхнув головой, поднялся с кровати и обошёл роту. Из моего кармана выпали фотографии и письма. Ребров остановился напротив меня.

– Ну-ка, чё тут?

Он подобрал несколько снимков, повертел в руках. Передал Борончуку.

– Трындец, у этого «тела» тёлка без сисек совсем, – промолвил сержант.

Меня кинуло в жар.

– А чё она плоская? Зачем тебе гладильная доска, салага? – не унимался Ребров.

– Чтобы ночью не свалиться с неё! – залился от смеха младший сержант.

Ребров смял фотографию моей девушки и бросил на письма. Я молился, чтобы сержанты при всех не надумали их читать. Но они были слишком пьяны и искали другую забаву.

– Опа, а эти чё локтями себя держат? Ребята, вы ничего не попутали? Прикалываетесь?

Ребров пнул ботинком Сидорчука и Фурманова.

Я почувствовал себя виноватым.

– А ну давайте сначала. И раз…

Обессиленный Сидорчук упал. Ребров ожесточённо принялся его избивать.

– Н-е-е-т! – вырвалось у меня.

Сержант, шатаясь, развернулся в мою сторону.

– Это у кого тут голос прорезался?

– Оставьте их. Я за них отожмусь.

– Ты?

Сержант засмеялся и даже слегка отрезвел.

– И сколько ты сможешь выдержать?

Я стал прикидывать…

– Значит так. В роте сейчас у нас сколько пацанов? Раз–два–три… Будешь отжиматься за всех!

– Тогда и я тоже! – вступил Магомет – один из уборщиков. Его коренастая фигура и решительный взгляд дожали мой вызов.

– Всем встать! – потребовал Ребров, и ехидно посмеиваясь, гаркнул нам двоим, – тысяча отжиманий! Выполняйте…

Казахи сочувственно посмотрели на единоверца, потом перевели взгляд на меня. В казарме царил полумрак. Сержанты, оседлав табуреты, следили за нашим отжиманием. Пот ручьями тёк со лба прямо на письма и фотографии.

Ребров, не вставая с табуретки, взялся выкрикивать по списку солдат. Громкие отчётливые «я» после каждой фамилии звучали отрывистым лаем. Пацаны ждали приказания, вытянув руки по швам, боясь пошевелиться. Сержант скороговоркой пояснил, кто заступает в наряды. Объяснил задачу на завтра: кроме помывки в бане и знакомства с его одногодками нас ожидала разгрузка продовольственного склада. На этот раз было приказано украсть как минимум двенадцать банок тушёнки.

– Смекалистых вознагражу, а кто не принесёт ни одной банки, тому лично «пробью фанеру».

Все прокричали «так точно» с отчаянием и страхом. Так, словно перед ними стоял заключённый, который собирался их в случае промаха «посадить на перо». Борончук тем временем досчитал до 170. Рук я почти не чувствовал. Сердце готовилось выпрыгнуть из груди. Магомет, что удивительно, не сдавался. Откуда он черпает силы? – задавался я одним и тем же вопросом, чувствуя, как теряю контроль над собой. Кто-то подошёл ближе и уставился прямёхонько в мой затылок. Я даже не пытался рассмотреть владельца грязных сапог. Всё было чужим и не нужным.

Неожиданно как в детстве, когда я рисовал грозных, как мне казалось, солдатиков, всё расплылось и затанцевало в странном и неподвластном разуму ритме. Солдаты растворились в пространстве. Их место заняли кровати и тумбочки, которые, обнявшись друг с другом, принялись вальсировать по спальному помещению. Даже разбитый телевизор  и тот подпрыгнул и задёргался в ритме брэк-данса. Стены казармы, видимо не выдержав подобного зрелища, изогнулись под нелепым углом и раздвинулись в стороны, будто раздираемые неведомой силой. На полу обозначились фотографии. Я впился в них пронзительным взглядом, стараясь получить от запечатлённых на них родственников, поддержку. Но близкие смотрели  на меня почему-то с укором. Возможно, они упрекали за слабость и не умение преподнести всё в выгодном свете.

– А что же Измайлова? Она ведь меня понимала лучше, чем кто-либо другой, – шёпотом произнёс я, натужно изобразив на лице подобие радости.

Пред глазами поплыли лица опечаленной девушки. «Зачем она связалась с этими самоубийцами? Они же больные! Психи!». В голове копошилось что-то едва различимое и вполне ко мне равнодушное. Тёмные одежды, чёрные мысли, слова, полные холода… Сквозь фотографии проявился  мальчик с игрушечным вертолётом. Он  держал пластмассовую винтокрылую машину перед собой и голосом Реброва монотонно продолжал счёт. Неожиданно мальчик запнулся на полуслове и выронил игрушку из рук. Раздался оглушительный взрыв, раскидавшей фотокарточки по спальному помещению. В адском пламени я увидел знакомых ребят. Они выходили из огня с невозмутимыми обнажёнными, как открытый перелом лицами. В кровавых лохмотьях, босые, они ступали по размокшей от горючего глине, падали и без единого слова снова вставали, хватаясь за тёплый склизкий суглинок. Им необходимо было как можно скорее добраться до меня, прийти и обнять, но не как родного им человека, а как предателя, которого при встрече принято мысленно хоронить.

Видение вышло чертовски реалистичным.

– Зачем? – вырвалось у меня. – Погибло столько солдат, а вы тут издеваетесь…

– Мы?

Сержант прошёл мимо казахов, из-за которых ему сегодня попало. Ударил одного по ноге и тот завалился на кровать.

– Нет, тебе только кажется. Это разминка, патриот недоделанный. Давай отжимайся, рядовой!

– Я младший сержант, – хотя и обессилев, с достоинством проговорил я.

– Разве?

– Его разжаловали, – отозвался Золотов. – Луков вступился в Волгограде за однополчан и поставил в известность командование об издевательствах над солдатами.

– Вот оно что, – отозвался Ребров. – А что ты там про погибших вякал? Среди них были твои знакомые?

Ребров, ожидая ответа, насторожился.

– Были, – выдохнул я.

– А мне плевать на них, понимаешь – плевать, «душара» ты эдакая!

– Гнида… – выдавил я и отключился.

 

Глава 12. Второй «Курск»

 

Тёплая волна морским прибоем повлекла в бездонную пропасть. Мне стоило немалых усилий  удержаться у края колодца, сказав пережитому: «Хватит, натерпелся, пора и дать сдачи, хотя бы во сне». Но видимо, это и стало причиной падения – словно песчинку, меня отбросило к центру чёрной дыры. Теряясь в круговерти багряных оттенков, я не сразу сообразил, что колодец и впрямь оказался без дна и меня сквозь облака несёт неумолимо к земле, на крышу одного из домов города, по очертаниям похожего на Грозный.

У полуразрушенного двухэтажного строения бродили четверо бородатых боевиков в изрядно потёртом импортном камуфляже. Их высокие ботинки с матерчатым голенищем не оставляли следов, не скрипели, от чего казалось, что бородачи передвигались по воздуху. Они, не замечая меня, обходили постройку, осторожно ступая по кирпичному крошеву, целя из автоматов в каждый пригорок, куст или фрагмент бетонной конструкции недостроенных зданий. Носители зла, проверив безликую территорию, обратили взоры на колыхание занавески в одном из окон верхнего этажа школы. Её с треском оторвал пятый по счёту «носитель» и, скомкав, отправил в глубокую лужу с бытовыми отходами. За время простоя их скопилось немало. На краю пустыря слева от здания разрослась эпохальная свалка, а справа виднелась военная база, но едва различимая даже с крыши, куда взобрался тот самый боевик с ПЗРК «Игла», решив что от туда исполнить задуманное будет лучше всего. Окинув взглядом окрестности, он навёл зеленоватую трубу с заострённым наконечником на точку над базой и торжественно протянул:

– Алла-а-акба…

Ветер смахнул с кромки крыши песчаную пыль, и меня вслед за ней понесло в сторону Ханкалы, где в небе кружился, выполняя манёвры, Ми-26. Трудно объяснить, каким образом я попал в вертолёт и кем там являлся – человеком ли, призраком. Я просто был там…

***

В душном салоне грузового отсека томились почти полторы сотни солдат и офицеров. Они возвращались к месту службы в Чечню. Где-то плакал ребёнок. Сбивчиво перебирали молитвы жители Грозного. На их суровых сосредоточенных лицах играли редкие лучи дежурного освещения. Строчки из Корана звучали уныло и тихо, не перебивая даже шёпот полковников.

Щербатов в тесном кругу седовласых вояк разглядывал мой блокнот, перечитывая удачные строчки. Павел с грустью уткнулся в иллюминатор, ругая про себя прапорщика, за то что отнял у него сотовый телефон.

– Сейчас бы позвонить мамке, – прервал он молчание, когда вертолёт завибрировал. Растерянные солдаты заозирались в сторону пышных полковничьих форм, разваренных в грузовом чугунке Ми−26 точно картофелины, и успокоились.

– Не волнуйся, скоро прилетим. А там и напишешь и позвонишь – всё, как положено, – откликнулся Щербатов, не отрываясь от блокнота.

Магомет в нарядной форме десантника то и дело ёрзал на вещмешке, подсчитывая количество спрессованных в лепёшку продуктов. Угрюмые офицеры без желания что-либо мять буравили его недобрыми взглядами. Не выдержав неравной дуэли, Магомет повернулся к Щербатову и подивился, как тот умудрялся, несмотря на изрядную тряску, что-то переписывать из блокнота.

– Заходим на посадку, – послышался голос подполковника с нашивкой на груди «Торосенко А. В.».

В салоне раздался одобрительный выдох.

– А я думал, волнуемся только мы, – допустил Магомет, подмигивая своим  бравым соратникам.

Неожиданно раздался хлопок и машину ощутимо тряхнуло. Военно-транспортный вертолёт накренился. Магомета отнесло к иллюминатору, чёрному от дыма одного из двигателей. Десантника вместе с другими солдатами, прикованными к окну, одолело отчаяние. Но пока все кричали и дёргались, как на приёме хирурга, Магомет впитывал в себя черноту выведенного из строя двигателя.  «Без него полноценный полёт невозможен, но закончить с посадкой на мощностях собрата – дело посильное. Так что, паниковать ещё рано», − говорил он себе.

– Всем сесть! – завопил Торосенко. – Мы не разобьёмся, понятно? Без паники, слушать меня…

Приказы потонули в жутком скрежете одновременно с падением. Магомета откинуло  на головы солдат-срочников – они кричали не столько от боли, сколько от страха, когда их вместе с десантником подбросило к потолку. До меня донёсся крик ребёнка, женский надрывный стон и бессмысленные вопросы. Во всём этом хаосе Павел, закрывая глаза, пытался вспомнить молитву. Он раз за разом начинал «Отче наш…» и крестился, стараясь сосредоточиться. Щербатов с вытаращенными глазами взирал на суматоху.

− Где парашюты?

− Чёрт, нету! – пиная вещмешки, рычал кто-то львом, когда вертолёт, упрямо не желая сдаваться, снова взял прежнюю траекторию и пошёл на посадку.

Щербатова отовсюду толкали, грозя задавить, но он потерял способность к сопротивлению. Отдался на волю всевышнего, которого всё ещё призывал, пусть и не слишком уверенно, Павел.

– Что теперь будет? Что будет? – закрываясь блокнотом, повторял подавленно Саша, точно записная книжка могла спасти его от неминуемой гибели.

Несколько человек кинулись к иллюминаторам. Грузовой отсек заполнил запах гари. Магомет, потирая ушибленное плечо, смотрел, как у полукруглых окошек, одно из которых удалось приоткрыть, происходит беспощадная давка.

– Вы что, совсем очумели? – выкрикнул он, стараясь подняться.

Появился резкий запах горючего. В какое-то мгновение жидкость воспламенилась. Стала гулять по салону, поджигая всё, что попадалось ей на пути. Огненные брызги от очередного толчка посыпались на пассажиров, словно дьявольский дождь.

Вертолёт падал на хвост – видимо, лётчики до последнего пытались дотянуть до аэродрома, уводя крылатую машину по опасной дуге, отчего вследствие перегруза аварийная посадка закончилась страшным ударом, от него хвостовая часть надломилась, вспоров винтами мокрую от горючего землю. Экипаж не мешкая, эвакуировался.

– Майор Таланов! Олежек! Помоги нам! – простонал окровавленный полковник в страшных, не совместимых с жизнью ожогах.

– Сейчас, избавлюсь только…

Командир экипажа, отцепив ремни, выскользнул на объятую пламенем землю и кинулся помогать раненым. Первым делом он подхватил едва живого Щербатова с тлеющим блокнотом в руке и оттащил от вертолёта. Затем схватил за шиворот два живых факела и, раскатав шинель, укрыл бедолаг. Полковника он спасти не успел – тот в конвульсиях испустил дух у него на руках.

– Бегите отсюда! Сейчас рванёт! – завопил командир экипажа, обращаясь к спасённым солдатам – они также порывались прорваться в адово царство и вытянуть тех, кто не мог самостоятельно выползти из смертельной ловушки.

Раздался взрыв, но не тот которого ждали.

– Мины! Мы упали на минное поле! Пацаны! Генка Зимин подорвался, – пытался перекричать обезумевших от страха солдат старшина.

От осколков пострадал Магомет.

– Помогите, – прохрипел он, беспомощно ползая по земле.

Он хотел было подняться, но снова припал к земле, когда взлетел на воздух очередной солдат, беспомощно размахивая руками. Следом прогремел чудовищный взрыв. Вертолёт содрогнулся, словно пытаясь подняться. Воспылал ярким пламенем и заставил многих попятиться, сделав вынужденные шаги по минному полю.

В воздухе опять просвистели осколки.

– Мага, живой? – кричал, склоняясь к десантнику Павел.

Магомет стонал, показывая на живот.

– Паш, меня, кажется, задело…

Павел ошарашено оглядывал вспоротый живот друга.

– Паша, не молчи! Неужели всё плохо?

– Мага, ты, главное, успокойся. Тебе лучше не разговаривать.

Но Магомет уже не слышал Павла…

Густое туманное марево над Ханкалой постепенно рассеялось. Млевшие в нём редкие солнечные лучи обагрились закатными красками. Солнце едва выступало из-за низких ханкалинских казарм. В нескольких километрах от вертолёта стали собираться грузовые машины. В небе кружили вертолёты, предназначенные для тушения пожаров.

Я долго бродил по искореженному полю, пытаясь найти хоть кого-то из ребят моей команды. От свиста мин у меня всё внутри обрывалось. Казалось, крики раненых звучат в голове. Сердце трепетало в груди, будто загнанная птица. Чёрный дым, прижавшись к земле, расползался по равнине, скрывая погибших солдат.

 

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА.

 

20

Автор публикации

не в сети 5 дней

Максим Жуков

345
Комментарии: 2Публикации: 13Регистрация: 13-10-2021

Поделиться в соцсетях

Share on vk
Share on telegram
Share on odnoklassniki
Share on facebook
Подписаться
Уведомить о
0 комм.
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Авторизация
*
*
Войти с помощью: 
Генерация пароля